могу их, – процедила она капризно. – Горланят, аж уши режет. А он… он их обожал! Даже пел что-то… помнишь?
Привет тебе, соловушка,
Бедовая головушка!
Розу алую любил,
В жены взял – и погубил!
Ее бархатный голос разлился в ночи, затмив красотой даже нежные соловьиные трели. Внезапно Нина умолкла и рассмеялась.
– Бедняжка Фабио! Ничего-то не мог пропеть без фальшивой нотки. Идем уже, Гвидо!
Они удалялись легким неспешным шагом – так, будто совесть их была чиста, будто заслуженное возмездие не дышало им в спины, будто чудовищная тень рока не нависла над их ворованным счастьем! Я провожал их фигуры неотрывным пылающим взглядом, просунув голову меж темных ветвей, с жадностью всматриваясь в сумрак, покуда последний отсвет белого платья не растаял среди листвы. Было ясно, что эти двое сегодня уже не вернутся.
Я выбрался из укрытия. Встал на то самое место, где они стояли минуту назад. Попытался вдуматься, осмыслить увиденное. Голова гудела, перед глазами плясали огненные круги, даже луна в небесах полыхнула багровым светом. Земля утратила твердость и закачалась у меня под ногами. Неужто я еще жив? Или это лишь призрак прежнего меня восстал из могилы, обреченный бессильно смотреть, как рушится все, что когда-то мне было дорого? Величественная вселенная больше не казалась мне творением божьих рук – исчезло ее волшебство. Мир виделся мне пузырем или пустопорожним мячом, что болтается среди звезд на потеху бесам. К чему эти мерцающие светила, деревья в роскошных уборах, благоухающие чаши цветов? К чему сам Господь, раз ему не под силу сберечь верность одной-единственной женщины? Кем же она оказалась – та, которую я обожал; та, что выглядела нежнейшим из ангелов, чистым ребенком, святой Агнессой во плоти? Грязным животным – нет, хуже! Продажной гадиной, причем из самых дешевых! О небо! Теперь она – посмешище для толпы, мишень для злых языков! В нее будут тыкать пальцами, сплетники станут шипеть ей вслед! И эта тварь – моя жена, родившая моего ребенка! Сама добровольно вывалялась в грязи, предпочла порок добродетели, увенчала себя позором – и радуется, вернее даже, ликует! Что же делать? Вопрос ужалил меня, как оса. Я уставился в землю: не явится ли оттуда какой-нибудь демон с ответом? Как покарать ее… и его, предателя нашей дружбы с лицемерной и подлой улыбкой? Взгляд обратился к лепесткам – тем, что осыпались, когда Гвидо грубо прижал мою Нину к своей груди. Они алели на дорожке, будто красные устричные ракушки. Я наклонился, собрал их и вытянул на раскрытой ладони перед собой. Что за сладостный аромат! Меня так и тянуло поцеловать их… Но нет, ни за что! Они еще помнят биение сердца изменщицы. Да, она сама – воплощенная Ложь, живая, прекрасная и проклятая!
«Ступайте, убейте ее!» Где я мог слышать эти слова? Что-то мучительно крутилось на языке, не давая покоя. С трудом припомнил: ах да, оборванец-старьевщик, заставший жену с любовником, оказался мужественнее меня. Он отомстил тотчас же, а я, глупец, упустил момент. Да, но ведь не навеки же! Месть бывает разная – нужно только выбрать самый надежный, самый продуманный способ, так чтобы обречь обидчиков, поправших мое доброе имя, на долгую, невыносимую агонию. Не спорю, слаще всего было бы покарать их на месте… Но разве прилично благородному отпрыску рода Романи выставлять себя преступником в глазах всего света? Нет, непременно должны быть и другие пути – окольные тропы, ведущие к той же цели, если только мой разум, истерзанный треволнениями, сумеет их отыскать. Я заставил себя дотащиться до поваленного ствола и опустился на него, сжимая в кулаке измятые красные лепестки. В ушах у меня гудел набат; губы растрескались, точно у лихорадочного, во рту стоял привкус крови. «Седовласый рыбак» – вот кто я теперь. Так окрестил меня сам король. Я задумчиво оглядел свой наряд, еще недавно принадлежавший самоубийце. «Он был дурак – сам себя укокошил», – сказал мне торговец с кривой усмешкой. Вот именно что дурак. Я не последую его примеру. По крайней мере, пока. Сперва нужно завершить одно дело – если только сумею нащупать во тьме верный путь к своей цели. И главное – следовать ему неуклонно, без колебаний, без жалости! Мысли путались, точно в горячке или в бреду. Аромат лепестков дурманил мой разум… Но я не выбросил их и не собирался этого делать. О нет. Пусть еще долго напоминают о нежной сцене, которую мне довелось наблюдать сегодня! Рука нащупала кошелек. Я уложил в него засыхающие алые лепестки с бережной осторожностью ювелира. А когда убирал его обратно в карман, то вспомнил о двух мешочках – в одном было золото, в другом – драгоценности для… нее. Я вспомнил свои ночные злоключения в склепе – и горько усмехнулся, вспомнив, как бился тогда за жизнь и свободу. Жизнь и свобода! К чему они теперь, кроме одной-единственной цели – мести? Меня не ждали. Никто не надеялся, что я вернусь на прежнее место под солнцем. Все мое огромное состояние перешло к жене согласно мною же составленному завещанию – ей легко будет доказать свои права. Зато при мне оставалась подлинная сокровищница: клада, спрятанного разбойниками, хватило бы и на дюжину жизней. При этой мысли я смутно ощутил приятное биение в жилах. Деньги! За них купишь что угодно – даже расплату. Да, но какого сорта расплату? Та, которой я жаждал, должна быть изысканной – абсолютной, неумолимой и безупречной. Я сидел, погрузившись в глубокие размышления. С моря потянуло вечерней свежестью; качающиеся кроны таинственно шептались между собой, точно заговорщики; соловьи неумолчно взывали к полноликой луне, что, подобно щиту архангела, сияла в темнеющих небесах. Часы текли – я не шевелился, погрузившись в неясные грезы. «Ничего-то не мог пропеть без фальшивой нотки!» – бросила Нина с холодной усмешкой, похожей на звон клинка о клинок. Ах, как же она права! Вот уж ни убавить, ни прибавить! Только дело не в голосе – в самой музыке жизни. В каждом из нас есть особые, сокровенные струны, звучащие торжественной или простой, но всегда прекрасной гармонией. Однако стоит позволить женской улыбке (ее прикосновению, ее лжи) нарушить эту мелодию, и вот – диссонанс! Сам Господь, великий творец, не возвратит прежнего напева, знакомого сердцу в дни покоя. Так случилось со мной. Так будет с любым из вас, причем задолго до старости, когда скорбь станет вашей единственной постоянной спутницей.
…«Седовласый рыбак», это надо же! Слова короля стучали
