попадется жандармам, и тогда его упекут на каторгу на всю жизнь, а бедняжка умрет, отвечаю! Или преданное сердечко сразу же разорвется от горя, или Тереза наложит на себя руки, точно вам говорю! Посмотришь со стороны: нежная, хрупкая, словно цветок, но душа в ней – крепче железа. Уж эта девчонка настоит на своем – как в любви, так и в смерти. Бывают на свете женщины настоящей закалки, причем, как правило, чем слабее на вид, тем больше мужества в сердце.
Тут наш разговор был прерван одним из матросов, который пришел получить распоряжения капитана. Разговорчивый шкипер с извиняющейся улыбкой поклонился, вручил мне свою коробку сигар и предоставил меня собственным размышлениям.
Сказать по правде, я этим вовсе не огорчился. Мне нужно было какое-то время побыть одному, чтобы отдохнуть и подумать – впрочем, мысли мои напоминали Солнечную систему, где все вращалось вокруг пылающей красной планеты, а точнее, главной идеи под названием месть. «Если женщина изменяет – ее остается только прикончить». Даже простой сицилийский моряк понимает это. «Ступайте, убейте ее! Ступайте, убейте!» – слова звенели в ушах без остановки, так что я чуть не начал выкрикивать их вслух. Душа содрогалась от омерзения при мысли об этой Терезе, наложнице отвратительного разбойника, чье имя и даже внешность наводили ужас на честных людей. Представьте себе, что даже она умела хранить себя не оскверненной прикосновениями чужих мужчин – и похвалялась собственной верностью дикому волку, коварному и свирепому нравом. Она кичилась преданностью любовнику, чьи руки по локоть в крови, а Нина… Законная жена благородного графа, с высокой и незапятнанной репутацией, сорвала с себя венец честного брака, бросила его в грязь, растоптала достоинство древней фамилии. Опустилась настолько низко, что даже простушка Тереза, узнав обо всем, побрезговала бы дотронуться до ее руки – я почти… нет, я точно уверен. Боже правый! Что такого совершил этот Кармело Нери, чем заслужил он бесценный дар – верное сердце женщины? А я, чем же я заслужил чудовищную измену, взывающую теперь о возмездии? Внезапно я вспомнил о дочери. Мысль о ней пронзила меня, как луч света – я почти позабыл о ней. Мой бедный цветочек! Я чувствовал, как внутри закипают слезы; они медленно выступали наружу и обжигали мне веки. Стоило только представить это нежное детское личико, этот ясный, незамутненный взор, этот маленький ротик, всегда готовый к невинным поцелуям… Как же мне с ней поступить? Когда задуманная мною кара осуществится – не увезти ли ее далеко-далеко, в самый тихий уголок мира, чтобы посвятить ей одной весь остаток жизни? Увы! Увы! И она станет женщиной, да еще и прекрасной. Словно цветок на дереве, что питается ядовитыми соками. Кто знает: быть может, даже в ее целомудренном сердечке уже скрывается червь, ожидающий лишь подходящего возраста, чтобы начать свою губительную работу! О, мужи! Вы, чьи жизни опутаны змеями в облике лживых красавиц, знайте: если Бог даровал вам детей от них, на вас падет двойное проклятие! Скрывайте свои чувства под светскими холодными масками, сколько хотите, но нет муки острее, чем видеть, как невинные младенцы с доверием смотрят в обманчивые глаза неверной жены, называя ее святым словом «мать». Настой полыни, смешанной с пеплом пожарища, и тот покажется слаще подобной горечи! Почти весь день я провел наедине со своими мыслями. Капитан брига время от времени пытался подбадривать меня оживленной беседой, но встречный ветер заставлял его неотрывно следить за положением парусов, и в конце концов даже врожденная болтливость этого человека принуждена была уступить превосходящей силе стихии. Погода стояла дивная; несмотря на частые повороты и лавирование в угоду капризному ветру, наша маленькая, но резвая посудина весело мчалась по искрящемуся Средиземному морю, суля достичь Палермо к закату завтрашнего дня. К вечеру ветер посвежел и окреп, а когда луна взмыла в небо, словно мрачная исполинская птица, мы уже летели боком вперед, борт корабля кренился, почти целуя волны, что мерцали серебром, золотом и вспышками флуоресцентного пламени. Мы промчались почти под носом величественной яхты – английский флаг развевался на ее мачте, паруса сияли ослепительной белизной в лунном свете, а сама она скользила по воде, словно чайка под небесами. На палубе стоял мужчина в яхтенном костюме, подчеркивавшем его статную фигуру, и обнимал за талию девушку. Мы миновали судно за считаные минуты, но я успел разглядеть эту парочку – и… мне стало жаль мужчину! Почему? Он, без сомнения, англичанин – сын страны, где сама земля, говорят, пропитана добродетелью. Значит, женщина рядом с ним должна быть безупречной жемчужиной непорочности; ведь англичанин никогда не ошибается в таких вещах! Никогда? Вы так полагаете? Увы, поверьте, нынешние женщины разных наций мало чем отличаются. Раньше – да, готов признать: раньше, судя по слухам, английская роза была достойным символом здешних дам. Но теперь, когда мир поумнел и так преуспел в искусстве стремительного падения, разве может даже британский лорд быть спокоен за свою благоверную? Может ли он предоставить супруге свободу действий, ничем не рискуя? Как будто вокруг нет других мужчин, кичащихся «голубой кровью», готовых, как воры, проникнуть в его дом при посредстве поддельных ключей, чтобы похитить любовь чужой жены! А она, мать троих-четверых детей, разве не рада принять ухаживания презренного взломщика, крадущего честь ее мужа? Разверните любую свежую лондонскую газету – и вы увидите, что в наши дни некогда высоконравственная Англия на равных состязается с менее лицемерными странами в погоне за пороком. Барьеры, существовавшие ранее, рухнули: «дам полусвета» принимают в кругах, где раньше их появление заставило бы всех благопристойных дам удалиться. Знатные леди рады выделывать па на театральных подмостках в костюмах, выставляющих все их телесные прелести на потеху публике, или горланить в концертных залах, дабы покрасоваться, принимая вульгарные аплодисменты немытой толпы с улыбкой и благодарным поклоном! Боги! Куда делась величественная гордость старого режима – гордость, презиравшая все показное и ставившая честь выше жизни? И вот вам ярчайший знак нашего времени: если женщина запятнала добродетель до брака, ее не простят, а грех не забудут. Но пусть творит что угодно, прикрываясь фамилией мужа, – и общество смотрит сквозь пальцы на ее похождения. Соедините этот факт с всеобщей модой на насмешки в высших кругах – насмешки над верой, над чувствами, над всем возвышенным в человеческой душе. Добавьте «свободомыслие» – другими словами, хаос противоречивых изменчивых мнений. Продолжайте так еще несколько лет – и Англия предстанет перед сестрами-странами, как нахалка в маскарадном домино: лицо полускрыто маской фальшивой стыдливости, но
