мелочей, я разом покончил с любыми размышлениями, сохраняя энергию исключительно для грядущих действий. Внезапно меня вывел из рассеянности громкий нарастающий шум – гул большой приближающейся толпы, подобный бурлящему приливу. Я высунулся из окна, но ничего не сумел разглядеть; оставалось только гадать о том, что все это могло бы обозначать, когда взволнованный, запыхавшийся официант распахнул дверь курительной.
– Кармело Нери, синьор! – выпалил он. – Кармело Нери, poverino![16] Его схватили! Попался в конце концов!
Хотя эта новость вызвала у меня не менее жгучее любопытство, что у самого вестника, который ее принес, я даже на мгновение не позволил себе выйти из образа и, вынув изо рта сигару после неспешной затяжки, нехотя процедил сквозь зубы:
– Значит, изловили все-таки негодяя. Поздравляю ваше правительство! И где же теперь этот тип?
– На главной площади! – живо отозвался официант. – Если синьор пройдет за угол, то сразу и увидит Кармело – связанного, в цепях. Да смилуются над ним небеса! Ну и народу же там собралось, яблоку негде упасть! Вы себе как хотите, а я побегу – такое зрелище и за тысячу франков не каждый день увидишь! Боюсь что-нибудь пропустить!
И он умчался стрелою прочь, предвкушая радость от лицезрения разбойника, ни дать ни взять мальчишка, которого родители впервые взяли на деревенскую ярмарку. Я надел шляпу и прогулочным шагом направился к месту всеобщего притяжения. Моим глазам предстало довольно живописное зрелище: площадь была черна, как вечернее море, от беспокойно жестикулирующих зрителей, вытягивающих шеи от нетерпения и любопытства, а в центре этой колышущейся, возбужденно гудящей толпы находился плотный отряд конных жандармов с обнаженными мечами, сверкавшими в бледном вечернем свете; и лошади, и всадники застыли на своих местах почти неподвижно, словно изваяния, отлитые из бронзы. Они расположились напротив штаб-квартиры карабинеров, где старший офицер отряда спешился, чтобы сделать официальный доклад о подробностях захвата преступника, прежде чем начнется судебный процесс.
Между бдительными вооруженными стражниками, пристегнутый за ноги к приземистому крепкому мулу, с руками, связанными за спиной и закованными в тяжелые кандалы, сидел печально известный Нери – мрачный и свирепый, точно ночная гроза в горах. Голова его была непокрыта; густые спутанные космы падали на плечи, запущенные черные усы и борода чуть ли не полностью скрывали грубые черты упрямого лица. Я мог разглядеть лишь тигриный блеск острых белых зубов, когда он в бессильной ярости отчаяния кусал и грыз нижнюю губу. Глаза, в которых будто плясало дикое пламя костра, так и горели злобой из-под кустистых бровей. Огромный, широкоплечий, с кулачищами, похожими на кузнечные молоты, способные свалить человека замертво с одного удара, разбойник всем своим обликом внушал отвращение и ужас. Ни капли благородства не наблюдалось в его душе – даже показная стойкость духа выглядела только бравадой, дешевой храбростью, которую первая же неделя каторжных тягот выжмет из него, как выжимают сок из спелого винограда. На преступнике был неописуемого вида пестрый холщовый наряд, живописные складки которого восхитили бы взгляд настоящего художника. Все это великолепие стягивал переливчатый алый шарф, небрежно завязанный на талии. Мускулистые руки Кармело были обнажены до плеч, расстегнутый жилет обнажал мощную шею и грудь, вздымавшуюся от еле сдерживаемых ярости и страха. Его темная мрачная фигура выразительно выделялась на фоне закатного неба, на котором алела необычайно широкая полоса зари – можно было подумать, что сам бог солнца опрокинул кубок с рубиновым вином и оставил его растекаться на лазурном полу своих чертогов. Багряный отсвет падал на смуглые лица горожан, взиравших с любопытством и глупым восторгом на прославленного жестокого разбойника и вора, чье имя годами наводило ужас на Сицилию.
Я протиснулся сквозь толпу, чтобы рассмотреть его поближе, и в этот момент внезапное резкое движение связанного преступника заставило жандармов скрестить шпаги у его лица с предупреждающим лязгом. Кармело хрипло рассмеялся.
– Corpo di Cristo![17] – прорычал он. – Думаете, связанный по рукам и ногам пленник удерет от вас, как олень? Нет уж, пойман, так пойман! Но передайте вон тому… – Он мотнул головой куда-то в сторону. – …Пусть подойдет. Мне нужно ему кое-что сообщить.
Жандармы переглянулись, а затем в недоумении посмотрели на окружающее их море людей, очевидно не понимая, о ком идет речь.
Тогда Кармело, не тратя слов, выпрямился, насколько ему позволяли оковы, и крикнул:
– Луиджи Бискарди! Капитан! Эй, ты! Думал, не увижу? Dio! Я бы узнал тебя и в аду! Подойди поближе – скажу пару слов на прощание.
При звуке его мощного голоса с хрипотцой гудящая толпа вмиг затихла, охваченная ужасом и благоговением. Зрители расступились, пропуская высокого молодого человека в форме берсальера – худощавого, довольно красивого, с бледным лицом и холодными насмешливыми глазами. Он был одет с особой тщательностью и опрятностью и прокладывал себе дорогу, работая локтями с наглой самоуверенностью привилегированного светского щеголя. Подойдя почти вплотную к разбойнику, он произнес небрежно, с легким оттенком презрения:
– Ebbene, Кармело? Попался наконец. Ты звал – и вот я здесь. Что нужно тебе, негодяй?
Нери свирепо выругался сквозь зубы; в этот миг он больше всего был похож на хищника, готового броситься и настигнуть добычу одним прыжком.
– Ты предал меня, – прошипел разбойник, сдерживая кипевшую в нем ярость. – Выследил, затравил, как дичь! Тереза все рассказала. Да, теперь она твоя – ты добился своего. Иди к ней! Она ждет… Заставь ее говорить, пусть поведает, как она любит тебя… Если получится!
Что-то насмешливое и вместе с тем угрожающее во взгляде негодяя, очевидно, испугало молодого офицера, потому что он поспешил воскликнуть:
– Что ты хочешь этим сказать, подлец? Ты же не… Господи! Ты ведь ее не убил?
Кармело разразился громким и диким хохотом.
– Она сама себя убила! – выкрикнул он с торжеством. – Ха-ха, так и знал, что тебя передернет! Тереза выхватила из-за пояса мой нож и вонзила в себя! Да, лишь бы не видеть твоей лживой рожи! Лишь бы избежать твоих гнусных прикосновений! Иди ищи ее – она лежит мертвая там, в горах, улыбается, и свой последний поцелуй она подарила мне! Мне, понял?! А теперь катись! Чтоб из тебя черти душу вытрясли!
Жандармы снова лязгнули клинками; разбойник хмуро умолк с напускным равнодушием и плохо скрываемой яростью. Зато молодой капитан, с которым он говорил, пошатнулся, словно готов был рухнуть на месте. Лицо его, и без того уже бледное, побелело как полотно. Вояка побрел обратно под любопытными взглядами праздных зрителей, механически передвигая ноги; казалось, он сам не ведал, жив ли еще и на каком свете находится. Удар, нанесенный ему, был чересчур
