— Правда красавица? — с чуть заметной тревогой спросила Элен.
— Прелесть.
Льюис хотел потрогать черные шелковистые волосы, но отдернул руку, увидев, что ребенок таращится на него широко открытыми, еще не умеющими видеть глазами. Он так мечтал, чтобы волосы у ребенка были светлые, как у него или у самой Элен, так надеялся… Льюис готов был убить себя за эти мысли и внезапное чувство горечи. Если его задела такая ерунда, что же ждет его дальше? Стараясь себя не выдать, он поспешно обернулся к Элен и накрыл ладонью ее пальцы.
— Какие чудесные глаза, и сама она… я… мне… — Он и сам слышал, как фальшиво звучит его голос.
Слава богу, Элен ничего не заметила. Оторвав глаза от дочери, она доверчиво и нежно улыбнулась ему.
— Синеглазка. Такого цвета бывает спинка у зимородка.
Льюис еще раз внимательно пригляделся. Нет, у зимородка совсем другой оттенок. Элен внезапно сжала его руку.
— Хорошо, если они останутся такими яркими, — выдавил из себя Льюис.
Они решили назвать ее Катариной. Потому что у нее была треугольная, похожая на кошачью мордашка, а широко расставленные ярко-голубые глаза напоминали Льюису глаза сиамского котенка, который жил у его матери. Очень скоро Катарина превратилась просто в Кэт, в Киску.
Как и все кошки, Кэт была существом очень независимым и требовательным. Когда Элен или Льюис держали ее на руках, она глазела по сторонам, не обращая никакого внимания ни на их ласки, ни на агуканье. Но стоило уложить ее в кроватку — накормленную перед сном, вымытую, сухую, — она принималась блажить.
Она кричала все громче, все пронзительней, пока ее снова не брали на руки. Она замолкала, покуда не оказывалась в кроватке. В первое время Льюиса это даже развлекало, но чем больше он не высыпался, тем больше свирепел. Зато Элен стойко переносила бессонные ночи, при первом же писке послушно вылезая из кровати. Дни стали походить на какой-то бесконечный конвейер: бутылочку прокипятить, бутылочку наполнить, перепеленать, промокнуть, присыпать… Иногда он готовил молочную смесь или кормил Кэт из бутылочки, в те редкие минуты, когда она не капризничала, но пеленки… нет, это совсем не мужское занятие.
Через пару недель он попытался завести речь о няне, ведь все равно им скоро нужно будет уезжать в Париж. Элен категорически отказалась. Тогда они в первый раз и поссорились. Льюис кричал, что ей нужен только ребенок, а на него ей плевать, в довершение приятной беседы он уговорил полбутылки виски, после чего, естественно, заснул, «зато выспался», огрызнулся он на следующее утро.
Еще через день, окончательно оправившись от похмелья, он почувствовал раскаяние. Если бы хоть любовью можно было заниматься, вздыхал Льюис, он не ощущал бы себя лишним. Но врач запретил, на целый месяц, а тонкие намеки Льюиса на то, что имеются иные способы облегчить его страдания, Элен пропускала мимо ушей. Забравшись вечером под одеяло, она мгновенно засыпала; он лежал рядом, изнемогая от жгучей обиды и желания, нервы его были натянуты до предела. Лежал и ждал, когда начнется младенческий крик. Часом раньше, часом позже — все равно ведь начнется; обычно ждать приходилось недолго.
Между тем к концу второй недели участились звонки Тэда, пора было собираться в Париж; Льюис часто ловил себя на том, что с непростительной укоризной всматривается в треугольное личико Кэт. Какая несправедливость. Он не чувствовал, что это его дочь, хотя так ждал ее рождения. И теперь он должен был делать вид, что любит ее, он дал себе обещание заботиться о ней — а что получает взамен? Кто оценит его жертву, его великодушие? Никто!
Он решил пока не выяснять отношений. Лучше промолчать. Тем более что в тот день они ждали няню, а через три дня должны были ехать в Париж. Только вдвоем.
И вот наступил долгожданный день. Льюис втайне ликовал. Не только потому, что они побудут наконец вдвоем и ему дадут выспаться после бессонных ночей, главное — он настоял-таки тогда на своем. Хотя Элен ни в какую не хотела уезжать без дочери. Изводила до самой последней минуты.
Но Льюис был неумолим, перечисляя в ответ на уговоры столь веские аргументы, что Элен нечего было возразить. Турне затеяно ради рекламы их фильма. А зачем тащить с собой такую крошку? Ведь все равно у Элен не будет свободной минуты — интервью, фотографы, встречи со зрителями; ведь на ней же держится фильм. Льюис не сомневался, что Тэд сказал бы ей то же самое, и с легкой совестью повторял это снова и снова. И вообще, какие-то несчастные три недели, Элен утром и вечером будет звонить сюда, няня у них опытная, гораздо опытней самой Элен, ввернул Льюис, а если что, и Энн Нил всегда выручит. По правде говоря, эта Энн надоела Льюису хуже горькой редьки, типичная лесбиянка, чует его сердце, неспроста она такая добренькая, небось хочет совратить Элен. Но в качестве аргумента ему сгодилась и она. Вдвоем они наверняка справятся, твердо сказал Льюис.
— И потом, ты не только мать Кэт, ты еще и моя жена, — веско заключил он. Немного подумав, добавил: — И актриса.
На самом деле Льюиса не трогала ни премьера, ни свора журналистов, которые, по словам нанятого Тэдом рекламщика, умирают от любопытства. Он мечтал о номере в «Плаза Атене», о полюбившемся ему балкончике, где они вдвоем будут завтракать, греясь на первом весеннем солнышке; он мечтал о широчайшей двуспальной кровати, где можно будет неторопливо, со вкусом, предаваться с Элен любви, не боясь, что по нервам вот-вот полоснет надсадный плач Киски.
Какой радостью — давно забытой — было вести Элен к черному лимузину, который должен был домчать их в аэропорт. Как легко вдруг стало на душе. А Элен все тянула. В дверях стояла Мадлен с Кэт на руках, за ее спиной Энн, которая почему-то смотрела на небо; Элен никак не могла заставить себя уйти. Льнула к дочери. Целовала ее. В тысячный раз твердила Мадлен, что и как нужно делать. Льюис, уже в машине, барабанил пальцами по колену. Уже девять. Он высунул голову из окошка:
— Элен! Поторопись. Мы опоздаем на самолет. Элен пришлось оторваться от дочери. Она забралась на заднее сиденье. Молча. Только щеки ее горели.
Как только автомобиль тронулся, Льюис сжал в ладонях ее руку. На полдороге к Хитроу он уже забыл о своей досадной неприязни к малышке. На расстоянии Кэт снова казалась ему чудным ребенком. Он провел пальцами Элен по своему бедру, потом притиснул их к паху.
— Это будет наш второй медовый месяц, — тихо сказал он.
Как только черный лимузин скрылся за поворотом, Энн и Мадлен переглянулись. Энн посмотрела на часы, потом на спящую Кэт. Задержавшись еще немного у открытой двери, они вернулись в дом. Чуть погодя Мадлен покормила девочку и, перепеленав, уложила в кроватку. Стараясь не шуметь, на цыпочках спустилась в гостиную.
