Как только черный лимузин скрылся за поворотом, Энн и Мадлен переглянулись. Энн посмотрела на часы, потом на спящую Кэт. Задержавшись еще немного у открытой двери, они вернулись в дом. Чуть погодя Мадлен покормила девочку и, перепеленав, уложила в кроватку. Стараясь не шуметь, на цыпочках спустилась в гостиную.
Энн курила у камина, задумчиво глядя на огонь. Женщины опять переглянулись и выжидающе прислушались. Так прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Ни звука.
Мадлен, которая родилась в Ландах[7], образование получила в элитарном английском Нортлендском колледже, которая четыре года успела проработать няней в яслях, между прочим три из них вместе с сестрой Энн, от нее она и получила отличные рекомендации, «очень опытная няня». Мадлен вздохнула и тоже села у камина. Чуть пожав плечами, она взглянула на Энн:
— Incroyable[8]. Она будто знала.
Ничего ей не ответив, Энн потушила сигарету. Посидев еще немного, отправилась к себе в студию взять портрет Элен, законченный ею месяц назад. Вернувшись, она с досадой посмотрела на холст: нет, ей все-таки не удалось передать то, что она хотела. Не удалось схватить нечто важное в этом прекрасном лице. В последний раз с раздражением взглянув на портрет, она принялась осторожно его упаковывать. Это занятие отвлекло ее от угрызений совести. Она любила Элен, и ей не слишком нравилась вся эта затея.
В десять Мадлен, которой тоже было не по себе, пошла на кухню варить кофе. В десять тридцать, секунда в секунду, раздался телефонный звонок. Женщины вскочили и молча переглянулись. Энн не спеша затянула последний узелок на веревке и сняла трубку.
Старинный ее друг, Кристиан Глендиннинг, она знала его с детства, сообщал, что Льюис и Элен десять минут назад поднялись по трапу. Самолет только что улетел.
— Никакой паники, — твердо сказал Кристиан, когда Энн кинулась что-то ему объяснять. — Я сейчас позвоню на Итон-сквер. Он будет у вас через пятнадцать минут. Если не раньше.
Черный «Роллс-Ройс» плавно подкатил к коттеджу уже через десять минут. Энн пошла открывать, а Мадлен встала у окна. Она сразу его узнала, и неизменный черный его костюм… вот он идет по тротуару, подходит к двери… Радостный возглас Энн, потом дверь в прихожей отворилась.
Мадлен залилась румянцем. Он здесь, тот, кто был так добр к ней и ее сестричке, и к маленькому Грегуару, ради него она взошла бы на костер…
Увидев его, она сделала неловкий реверанс.
— Мадлен.
— Monsieur le baron…
Ему не пришлось задавать вопросов, женщины все поняли по его глазам и вдруг затвердевшим скулам. Энн затворила дверь.
— Она наверху. В комнате справа. Спит. Эдуард мягко коснулся руки Энн.
— Не волнуйтесь. Я недолго, обещаю вам.
Они слышали, как он поднимается, и вот шаги замерли. Скрипнула дверь, потом — не сразу — захлопнулась.
Мадлен, девушка очень романтичная, чего никак нельзя было предположить, взглянув на это суровое смуглое личико, опять со вздохом опустилась на стул. Энн Нил, к романтизму абсолютно не склонная, была настолько потрясена лицом Эдуарда, что тоже села, очень прямо, отсчитывая минуты, в которые она рискнула пожертвовать своей новой дружбой ради дружбы старой. Ей вспомнилось, когда она впервые увидела Эдуарда, как раз в день его шестнадцатилетия, и тот ужасный поход в театр, затеянный Жан-Полем. Ради Изобел, ради нее одной она решилась на сегодняшнее, она так ее любила, и ради Эдуарда, конечно, он всегда ей был симпатичен, хотя она не понимала его. Все-таки мужчины кошмарные мазохисты. Ну кому, кому нужны эти муки? Энн пожала плечами и нервно затянулась новой сигаретой.
Тем временем Эдуард, боясь пошевелиться, склонился над кроваткой. Девочка уже не спала; молча размахивая перед собой стиснутым кулачком, она бессмысленно смотрела на Эдуарда. А он не мог отвести глаз от этой миниатюрной копии его самого. Элен передала ей свои безупречные черты и бледно-золотистую теплоту кожи, но эти черные как смоль волосы, как у него и у его отца, но эти темные, неповторимого оттенка синие глаза, опушенные темными ресницами, — это, конечно, глаза рода де Шавиньи. Тут девочка моргнула, как бы молча с ним соглашаясь, и он наклонился ближе. Ведь у него так мало было времени.
Эдуарду очень редко приходилось держать на руках младенцев, и он очень нервничал. Дрожащими руками он распеленал маленькое тельце и осторожно подсунул ладонь под круглый затылок. Он боялся, что она расплачется, но она молча смотрела на него томно-пьяным взглядом, неопределенным, как у всех новорожденных. Эдуард поднял девочку. Сердце его сжалось от боли, как только он ощутил у себя на руках хрупкое невесомое тельце. Еще раз посмотрев на маленькое личико, он осмелился прижать ее к своему плечу. Шелковистые волосы слабо щекотали ему щеку. Он вдохнул теплый молочный запах младенческой кожи. Потом ее головка наклонилась, и она чуть слышно рыгнула, видимо, это доставило ей удовольствие. Эдуард легонько ее шлепнул, и она вдруг ткнула сжатым кулачком в самые его губы.
Маленький рот стал жадно что-то искать, потом раскрылся, сладко зевая. Какой узкий розовый язычок, точно у котенка. Эдуард согнул палец и поднес его к ищущему рту. Девочка принялась старательно его сосать, и так сильно… потом почему-то расплакалась. Плач ее напоминал икоту, личико сразу сморщилось, покраснело. Сам не зная почему, Эдуард сильнее прижал ее к плечу. Плач прекратился.
Подождав, когда она совсем успокоится, он осторожно опустил ее, поддерживая обеими ладонями. Потом снова заглянул в ее синие глаза, которые смотрели на него очень серьезно.
— Настанет день, — сказал он ей, своей дочке. — Обязательно настанет, когда я вернусь к тебе. Обещаю.
Уложив дочку в кроватку, он заботливо ее укутал.
Постоял над ней еще немного, зная, что надо, надо уходить, иначе он просто не сможет уйти отсюда… Он решительно развернулся и направился к лестнице. Дверь во вторую спальню была слегка прикрыта, и в просвет виднелась медная спинка двуспальной кровати. Эдуард отвел глаза.
Он спешно попрощался с женщинами; Энн вручила ему портрет Элен, она писала его по просьбе Эдуарда.
Он до вечера не решался распаковать портрет. И тогда только, зная, что теперь ему уже никто не помешает, он сорвал бумагу — и долго-долго смотрел.
В тот же вечер, но позже, он ужинал с Кристианом, который какое-то время не задавал ему вопросов, но наконец не выдержал.
— И что ты надумал? — спросил он, выпив для храбрости изрядное количество виски.
Эдуард, как всегда невозмутимо-спокойный, был искренне удивлен этим вопросом.
— Как что? Ждать. Что же еще?
— Ждать? И сколько? — вырвалось у Кристиана; сам он терпеть не мог ожиданий.
