другом. В том, что прибывший —
мой милиционер, тот самый, который спас от меня пятиклассника. Лицо волевое, взволнованное. Ястреб, а не человек. Чуть что, он уже в любой точке района.
Я нелепо как-то начинаю отряхивать и с себя, и с Нинули несуществующий снежок: оба мы не падали.
— Опять ты? — говорит мой спаситель. — Да что же ты за человек?
— А какой я человек? — Голос вдруг у меня подсел. Как бы это поспокойнее? — Вы хоть что-нибудь видели? С берега-то?
— А что я должен был видеть?
— А то, что их трое было.
— Вроде бы двое.
— Да, двое. Один сразу ушел. Что же вы думаете: это я их? Двоих-то.
— Со стороны вроде бы да. Вытри кровь со лба (вытираю). Вроде бы они, двое, валялись.
— Это — да. Было такое. Благодаря… этой вот девочке. Но не я же начал.
— Подтверждаешь? — Это он к Нинуле обращается.
— Смешно. Конечно, да. Их же трое сначала было. Чего нам-то лезть? Особенно если я девочка.
— Причина драки была? — говорит.
— Может, у них была, толком я не знаю. У меня не было. Появилась, когда напали.
— Травма налицо. Надо бы дело заводить.
— Еще не хватало!
— Приметы их помнишь?
— Примета — хулиганы.
— Да-a, ты еще тот орешек.
— Какой ни есть, а не я начинал. Но, посудите сами, как это я один против троих полезу. Мы просто гуляли.
Почему-то отдал нам честь. Куда-то быстро пошел бочком со льда. Нина несколько раз на месте, потом на ходу поплевала на платочек и вытерла мне кровь под глазом.
— Больше ты меня не уговоришь. Гулять вдвоем.
— Конечно, надо всей компанией! — Все-таки проклюнулась ее основная, скрытая идея, что я ото всех отпал.
— Слишком ты красивая. Второй случай подряд. Я думаю, мама Рита права.
— Разумеется, она во всем права. Фантастика, а не женщина.
— Она считает, что тот пятиклассник тебя не обижал.
— А что же? Обижал, только я его не тронула, маленький какой-то.
— Не обижал. Ты ему понравилась. Это он так ухаживал. По-другому не умеет. Красивая ты, вот он и… Так что, похоже, мама Рита права.
— Хочешь, пойдем к тебе вместе и я возьму всю вину на себя.
— Какую еще вину? За что?
— У тебя же ссадина под глазом. Ясно, что драка. А виновата я. А ты защитник.
— Да ты с ума сошла! Хоккей! Только хоккей, глупая. Игра настоящих мужчин. Травмы — обычное дело. Надо же придумать такое! Ну и чудо ты. Иди-ка ты домой. Драка! Ну и умница.
Она чмокнула меня в щеку и испарилась — мы уже были в нашем дворе. Точка. Но не последняя.
Попробовать пошутить, что ли? Можно? Можно. Беда никогда не приходит одна. Так ли это. Не знаю. Но радость точно не приходит одна. Приходят их всегда минимум две радости.
Папаня меня не ждал — концерт. Любимый Митяй тоже: был весь в облаке нежнейших формул. Меня ждала мама Рита. Особый вид ожидания. Вместе с нашей милейшей Аллой Георгиевной. Нашей классной руководительницей и воспитательницей. Никакой иронии — именно милейшей. Честно, я таких людей не видел. Она почти плакала, когда кто-нибудь из нас получал, как она говорила, «дурные» оценки. В глазах ее часто стояла большая влажная пленка. Ее было очень жалко. Ее невозможно было не любить. Она нас любила. Всех. Одинаково. Для нее мы не делились на плохих и хороших. Она выглядела моложе мамы Риты и при этом опытнее, мудрее. Она была как вечная добрая учительница. Кто-то в школе из старшеклассников говорил (даже вроде фотографии показывал), что она, придя в школу после института десять лет назад, ничуть не изменилась: то ли сейчас была так же молода, как и тогда, то ли тогда была столь же зрелой — не разберешь. Даже наши тройки приводили ее в трепет, так она за нас переживала. Да, она понимала, она все понимала головой, что тройка — это оценка знаний, а не их отсутствия, и все же как для нее эта тройка была близка к двойке, просто ужас.
Она пришла к нам, чтобы вместе обсудить, как нам быть со мной.
Она смотрела на меня с тревогой и любовью, не видя, по-моему, мою ссадину под глазом. Мама Рита, конечно же, углядела эту ссадину с ходу.
— Вот оно, наше сокровище! — произнесла мама Рита с несвойственной ей интонацией совершенно несвойственный ей текст: это все было для Аллы Георгиевны. И, чтобы еще больше обозначить, как она строга со мной, она добавила, уже обращаясь именно ко мне: — Плюс ко всему еще и драка? Так?
— Не так, — сказал я, Голову я опустил низко, из-за троек, чтобы Алла Георгиевна чувствовала, как я виноват и как я понимаю, что виноват.
— Поясни-ка, — сказала мама Рита.
— Хок-кей, — сказал я, изображая вынужденную веселость и грустную улыбку.
Тут только, видно, Аллушка и увидела мой шрам, потому что вскочила и обняла меня. Я боялся, что она заплачет.
— Вы слышали — хоккей?! — Мама Рита изобразила голосом так, будто она готова сделать «руки в боки», но это был не ее жест, она это понимала. — Хоккей — в дождь? Не стыдно ли?
— Не ругайте его, милая, — сказала Аллушка. — Ему больно. Тебе больно, Егорчик?
— Больно, — сказал я.
— Какой же хоккей в дождь, а? — помягче уже спросила мама Рита, доставая при этом с нужной полочки, из нужной бывшей обувной коробочки бутылочку с йодом. Я специально дал ей возможность поудивляться несколько раз подряд и выразить всю ее энергию в этом пункте (а ведь был еще и второй — тройки), чтобы первый пункт отпал разом.
— Давай сюда твой лоб. Какой хоккей в такой дождь, какой?! Нет ни льда, ни снега.
— Есть физкультурный зал. — Запустил я свой снаряд. Все. Крышка.
— А ведь верно, — сказала Аллушка.
— Тише ты, мама, — зашипел я. — Больно же от твоего йода. Щиплет.
— Терпи, — сказала она весело, видно, была довольна прежде всего тем, что Аллушка поверила в хоккей в физкультурном зале. Я понимал, что она ведет себя для Аллушки в общем смысле, не столько все же, чтобы показать, какая она строгая и во всем виноват я, сколько потому, что так, видимо, было надо, правильно. А ситуацию она переживала в чистом виде: вовсе не сам заход нашего классного ангела, а именно что мои тройки.
— Я не знаю, что сказать. — Опустился я на стул. — Ну, бездарь я. Бездарь.
— Ну и жест, — сказала мама Рита. — Мало занимаешься — вот и все объяснение.
Этой, справедливой
