а девочка подтвердила еще раз вслух, что их встреча чисто творческая и на повторную встречу с мастером она не претендует. Ну, не претендует и отлично, значит, они (с Ванечкой) больше не увидятся и Ванечка не будет знать о подарке, а в письме о нем ничего не было. Так Гек и поступил: дескать, он и есть великий Пирожок, за подарок — огромное спасибо, не ожидал, тронут, а пути рок-музыки частично неисповедимы, частично же ему, великому Пирожку, после длительных и мучительных раздумий представляются вот какими. Тут-то уж Гек был большой мастер выступить, и в путях джаз-рока он, слава те господи, кое-что соображал, недаром смотрел в рот Ванечке, когда тот развивал свои идеи на эту тему. Словом, Гек сказал Ванечке, что задачу выполнил, но свидание не перенес, мол, Ванина поклонница сама еще раз напишет. А пластинку «Мелодии», где играет Маклафлин, естественно, забрал себе.
Соображаете, в чем разница радио и телевидения? Покажи они Ванюшу по телеку, никакой бы, мягко говоря, путаницы вовсе бы и не было. Девчушка нашего Ванечку с Ален Делоном не спутала бы.
Но она возьми и напиши Ванечке еще раз. Я думаю, Гек произвел на нее себе же во вред неизгладимое впечатление и она решила, что погорячилась, написав ранее, что встреча их чисто творческая и второй не будет. Конечно, написав Ванечке снова, она выразилась довольно дипломатично: ни слова о той встрече, а, мол, как ему, Ванечке, ее скромный подарок, как, стало быть, чудо-гитарист и как он воспринял его соло во второй части баллады на стороне «2»? И конечно — вот мой телефон. Ванечка растерялся, обалдел и позвонил: мол, о каком, простите, подарке идет речь, если мы так и не встретились? А та говорит: как же это не встретились, очень даже встретились, и она очень счастлива, а его голос она вовсе не узнает и нечего ее разыгрывать.
Поразмыслив после того как она швырнула трубку, он стал кое о чем догадываться.
Конечно, здесь картина ясна; ясно, как нехорошо выглядел Гек, и глупо было даже задаваться вопросом, кто из них (он или Пирожок) прав, а кто виноват. Но Ванечка (хотя и я, и Нинуля его в этом поняли) был в таком волнении от выходки одного из своих лучших приятелей (и, пожалуй, можно сказать, от факта воровства), что не просто выложил все Геку (и потребовал возврата Маклафлина), а рванул в необыкновенном возбуждении к Геку и, хотя того не оказалось, не отложил все на потом, а попросил Гекову маму не просто дать ему пластинку, а именно что вернуть, потому что это его пластинка, потому что… и так далее и тому подобное, словом, все ей рассказал. Из-за его горячности у Гека как бы появились козыри, он — в ответ — упрекал Ванечку за то, что он ябеда, предатель, а с девчушкой, мол, шутка, импровизация, а пластинку, само собой, он бы послушал и ему бы, Пирожку, вернул, — но все это выглядело как-то неубедительно. Из-за того Пирожкова рывка в квартиру Гека действительно все несколько усложнилось, по крайней мере, рассказывать все Гековой дорогой маме было не очень-то правильно (вроде как бы милый Ванечка мстил), к тому же, теоретически, приходилось считаться с Гековым текстом: мол, все это была шутка, а пластинку он бы вернул, — это трудно было опровергнуть.
Но, ясное дело, дружба наша с Геком рушилась на глазах. Нина ради справедливости упрекнула Ванечку за избранный им вариант поведения, но Гека это никак не спасало: друзья так себя не ведут.
Не знаю, может быть, я излишне, как говорят, пространно пересказал этот конфликт, но так, я думаю, все выглядит гораздо яснее, к тому же, рассказывая обо всем этом, я как бы отвлекаюсь, забываю о том, что происходило именно со мной, хоть на время забываю; я уж не говорю, что вообще мою историю очень бы хотелось позабыть совсем, напрочь, выкинуть из ума и сердца. Такое вот состояние.
15
Но вроде бы я и не поторопился, рассказав историю конфликта Гека и Пирожка, а заодно, по сути дела, и историю конца нашей веселой компании. Не случись Геков номер с той Ваниной поклонницей и пластинкой, может быть, худо-бедно, мы бы просуществовали и квартетом и он, даже он мог бы помешать тому, что со мной происходило. Но он не помешал — распался. И пожалуй, я не поторопился с рассказом о Геке и Пирожке прежде всего потому, что от той идиотской драки на пруду Юсупова сада до момента, когда мы простились с Геком и остались втроем, никаких особенных событий не произошло.
Несколько раз холодало, шел снег, после опять таяло, опять холодало, но уже приближалась весна: потянешь носом, как собачка, и весна чувствовалась, а календарь это легко подтверждал.
Конечно, грустновато и неуютно как-то было сталкиваться с Геком на улице или во дворе, молчать, не здороваться или вынужденно кивать вполсилы, но при этом я думал: нет худа без добра, ведь не сама же ситуация сделала Гека таким, он таким, видно, и был, ситуация с девочкой и пластинкой лишь эти его скрытые качества выявила; хорошо еще, что мы все это узнали именно в такой ситуации, а не в более, так сказать, критической.
Собственно говоря, когда от нас отпал Гек, я не почувствовал, что компания развалилась, то, что это именно так, мы, оставшиеся, ощутили, когда по географическим причинам лишились сразу Раечки, Вовы Овсяника и Жана. А вот то, что трио — это уже не квартет, что даже и трио-то, пожалуй, никакого нет, а есть Нинуля, и есть Пирожок, просто милые люди, а я при этом абсолютно свободен на предмет выбора компании, раз уж у меня никакой теперь нет, — это я осознал потом, несколько позже.
И другое: спроси меня в те дни явной моей затянувшейся нерешительности с кассетой, хотел бы я принять, к примеру, некую таблетку или съесть шарик мороженого с секретом и — бац! — утром я уже свободен, никакой любви к Регише как не бывало, я бы только руками замахал: ни за что, мол, на свете!
Однажды я, как и прежде, болтаясь по городу один, решил заглянуть к дяде Алеше, художнику, заскочить, так сказать, на огонек. Была при этом какая-то неловкость: все-таки никакими друзьями мы не были, не было у меня и конкретного к нему дела — брел я,
