день жизни. Собственно, для того чтобы сделать характеристику социального контекста культуры Либерти более рельефной и осязаемой, следует обратиться к какому-то конкретному материалу. Рим
Belle Epoque – это целый
город, существующий как модель культуры Либерти, модель, полностью визуализирующая ее законы и соответствующая им.
Как писал Джан Пьетро Лучини, Рим – «это тот город, в котором все этические и эстетическое, что есть во мне, сливаются воедино. Рим – это антиномия, Рим разрешает противоречия, Рим языческий и Рим папский, Рим несовременный и современнейший, Рим древний, но не мертвый, Рим, который самого меня наполняет ценностью, так что я ощущаю сопричастность совершенной логике в себе самом» [45].
Рим рубежа веков – это своеобразная культурная дилемма: он одновременно религиозен и искушен, он древний и современный, он политический и стоящий вне политики.
Как говорили современники, есть «Рим Христа и Рим Антихриста» [46]. Рождается на некоторое время получившая большую популярность идея о том, что существуют два Рима. Удивительный Город, внутри самой его сущности разворачивается постоянная борьба. Рим может быть Римом мучеников и Римом тиранов, Римом монахов и Римом масонов, Римом благословенным и проклятым Римом.
Интересно, что идея единого государства не только не разрушила обособленность римлян, но и, напротив, ее укрепила. Именно из Рима начинает расти очередная волна национального самосознания и восприятия самих себя как наследников великой античной культуры. Через несколько десятилетий эта волна выльется в политические идеи, благодатная и восприимчивая почва Рима к тому моменту окончательно сформирует необходимую среду. А «марш на Рим» Муссолини решит судьбу Италии второй четверти XX века.
Одной из проблем для Рима остается то, какой должна быть новая столица. Требуется умелое сочетание исторического прошлого и нового индустриального. Рим становится – предвещая футуризм – футуристическим. Многочисленные журналы публикуют графические портреты возможного будущего города, в котором присутствуют метрополитен, заводы, фабрики и прочее.
Параллельно с этим реальным Римом существует Рим-миф.
Миф города – героя эпохи. Творцом этого мифа, безусловно, стал Габриэле Д’Аннунцио. Когда в 1889 году выходит его первый и программный для итальянской культуры модерна роман «Наслаждение», помимо литературных персонажей одним из героев становится сам город.
Собственно, сам город превращается в специальный – отчасти ирреальный, отчасти более чем реальный субстрат, внутри которого и могут происходить действия столь утонченной и столь утомленной жизни dolce far niente.
Жить в декорациях этого города означает уже принимать участие в спектакле под названием Belle Epoque. Если всмотреться внимательно в этот текст, выступает на поверхность не только его программа как произведения, но и некая общая программа «жизни в Риме».
Рим Д’Аннунцио – как шкатулка с драгоценностями, которые неисчислимы, бесконечны. Та подробность и тщательность, с которой автор описывает реалии города, может соперничать с точностью хорошего путеводителя. Однако в этом есть что-то еще.
Манера Д’Аннунцио, в которой он строит весь свой роман, очень похожа на прием кинематографической съемки – то, что в мире кино называется «камера наезжает». Описание строится от общего (состояние природы, а вернее, города) дальше, через подробнейшую детализацию, внимание к вещам, узорам тканей и игре света и цвета, к душевному состоянию героя. Собственно, природность человека модерна выражается в прочной связи с природой города и искусства. Этот период справедливо назван «цивилизацией удовольствия» [47].
Градостроительные декорации Рима – это, прежде всего, программный жилой квартал Джино Коппеде, в котором Либерти выражается в сочетании эклектических элементов и тосканского средневековья.
Жилой квартал, организованный как единый ансамбль из домов-вилл. Архитектурный жанр городской виллы, рассчитанной на две-три семьи, представляет особый феномен городской культуры Рима эпохи модерн. Синтез дома-замка (ориентир на средневековые тосканские образцы) и одновременно репрезентативная функция нового стиля хорошо отображают новые тенденции бытового поведения внутри города. Оазис для новой буржуазии в непосредственном соседстве и с античным наследием, и с раннехристианскими катакомбами.
Еще одной своеобразной чертой римской версии Либерти можно считать увлечение антиэстетическими «странностями» в декоре, как то: активное использование всевозможных лягушек, ужей, морских обитателей в качестве декоративных элементов (например, центральный фонтан квартала Коппеде). Это своеобразный ответ классицистической доминанте, ирония над историей и реакция на историзм, господствовавший в архитектуре.
Но одними столицами дело не ограничивалось, строительство шло по всей Италии и итальянский модерн был вездесущ.
Еще один регион, в котором заметно присутствует Либерти, – это Эмилия-Романья и в частности ее столица – Болонья.
Именно в этом регионе явственнее всего проступают итальянские ориентиры модерна – английская традиция, то есть мануфактура, общество искусств и ремесел, обращение к национальному (не римскому, а скорее к эпохе до Рафаэля, к раннему Возрождению).
Мы с вами не раз упоминали уже, что в программе модерна во всех странах обращение к национальному было одной из ключевых составляющих, и для многих стран модерн стал и стилем национального самоопределения, стилем, в котором интерес к собственным истокам выразился в новых архитектурных и художественных находках.
Но к какому национальному прошлому должна была обращаться Италия?
Для Италии ее национальное прошлое – это, прежде всего, Великий Рим с его античностью. Впрочем, в северной Италии национальным и своим стало средневековье. В Тоскане, в Эмилии-Романье, где все еще сохранялись ментальные границы средневековых городов-государств с их крепкой системой городского самоуправления, Либерти ознаменован обращением к проинтерпретированным формам палаццо Треченто. На общей волне романтизма и с учетом господствовавшей на этой территории английской первопричины стиля такое обращение к тосканскому средневековью показывает, каким сильным еще было и остается межрегиональное разделение.
Определенную роль играют образцы венского Сецессиона. Более лаконичные по форме, чем бельгийские и французские, художественные приемы особенно заметны в архитектуре. Схожи и иконография декоративных элементов (подсолнечники, например), функциональность и рационализм формы, цветовая гамма в коричнево-охристых тонах.
В 1898 году в Эмилии-Романье образуется новое объединение «Арс Эмилия», которое ставит своей целью реформировать декоративно-прикладное искусство и противостоять наплыву технического и промышленного подхода. Таким образом, если север с Миланом и Турином позиционируют Либерти как тенденцию нового индустриального мира, то болонский и тосканский вариант – это средневеково-романтическая ностальгия в духе теорий Морриса и братства прерафаэлитов.
Отдельное место занимает и Юг Италии. Неаполь и Сицилия – это зоны, в которых Либерти проявляет себя в максимальной степени как стиль отдыха, стиль отелей и прибрежных вилл, больших гостиниц и курортных зданий.
Самым значительным из южных архитекторов был, наверное, Эрнесто Базиле. Именно ему удалось удивительным образом удачно синтезировать две тенденции итальянского Либерти: средневековье, которое мы наблюдали в Тоскане, цветочно-растительный, легкий, ориентированный на французские и бельгийские образцы
