южный флореаль и сдержанную прогрессивную линию сецессиона. Его виллы, например, вилла Флориа (1899–1903), хорошо иллюстрируют весь спектр тенденции Либерти: объемное пространство, внешне заключенное в средневековое палаццо, но с драматической архитектурной историей в стиле модерн и с узнаваемыми декоративными элементами Либерти.
«Отдыхающий» Либерти встретит нас во всех областях, выходящих к морю, в том числе в северной части страны. Прибрежная архитектура Лигурии, пристани, зоны отдыха и просто «модная жилая застройка» – узнаваемая и не утруждающая себя интерпретациями, существующая и бережно сохраняемая по сию пору.
2.3. Стиль модерн в России: культуро– и мировосприятие
«Время было, по-моему, интересное. Что-то в России ломалось, что-то осталось позади, что-то, народившись или воскреснув, стремилось вперед. Куда? Это никому не было известно, но уже тогда, на рубеже веков, в воздухе чувствовалась трагедия».
З. Н. Гиппиус о рубеже веков
В истории русского искусства модерн занимает особое место. После некоторого периода забвения постепенно эта эпоха вернула себе любовь авторов и исследователей, и последние десятилетия XX века принесли читателю довольно много томов, осмысляющих этот период. Головокружительно прекрасная, наполненная светом и талантом эпоха, с именами блестящих художников, значимых коллекционеров, эпатажных персонажей. Модерн «берет» зрителя красотой и понятностью образов, возвращает к прекрасному и беспечному миру и предлагает выход. Русский модерн хорошо продается и покупается.
И несмотря на то, что в нашем диалоге все время появляются и будут еще появляться вполне конкретные имена и произведения, давайте сосредоточимся на осмыслении, именно осмыслении сущности модерна как культуро– и миропонимания и том, как они трансформировались на русской почве. По этой причине, не вдаваясь в излишнюю детализацию и персонификацию явления, ограничимся только периодизацией и некоторыми показательными примерами, которые характеризуют работу механизмов культурной рецепции, с одной стороны, и национальную культурную ментальность – с другой.
Рождение и развитие модерна в России было сопряжено с целым рядом особенностей, отличающих и ее национально-художественную, и социокультурную ситуацию от стран Европы. Эту особость русского модерна часто подчеркивают исследователи, указывая на противоречия в русском искусстве того времени. Ведь в определенном смысле ситуация была таковой, что начавшаяся романтическая традиция (а мы помним с вами, как важна для модерна генетическая связь с романтизмом) была прервана реализмом и получалось, что в отличие от других стран предыстории у модерна как таковой не было. Впрочем, это было не совсем так, вернее, с точки зрения классического хронологического искусствоведения так, а вот с позиции изучения культуры – не так. Предыстория у модерна в России была, однако «корни» этого явления уходили не в искусство как в область вещественного, а непосредственно в культуру – как образ духовного.
Модерн в России стал, особенно на начальном своем этапе, визуальным воплощением поиска истинности, столь важного в русской культурной ментальности. Если в европейском контексте модерн, прежде всего, решает декоративные задаче, в России (так сложились сразу несколько векторов – истории, искусства, политики) модерну предстояло отвечать за воплощение в жизнь метафоры новой реальности.
Определенная, если угодно, психологическая, готовность к решительным, даже революционным переменам в искусстве в художественной среде в России была. Однако, когда, с некоторым хронологическим опозданием – как и должно быть в случае заимствования, – модерн пришел в Россию и его осознали и заметили, встречен он был со значительным недоверием и отчужденностью: «Неужели же эти вульгарные и мелочные формы и орнаменты – ожидаемый новый стиль?» [48] Получилась новая для культуры ситуация: стиль «предвкушали и предчувствовали» еще до его появления, а когда он появился – кинулись критиковать, обнажив принципиально выделяющий русскую ситуацию момент: перемен и новых революционных взглядов на искусство ждал весь мир, но, как оказалось, в России под этим подразумевалось нечто особое, не похожее на те универсалии, которые готова была предложить Европа.
Как на первенца нового мира, мира, наполненного прогрессом и стремительно летящего в XX век, на модерн возлагали все возможные надежды. Модерн как предчувствие витал в воздухе Европы уже несколько десятков лет и, естественно, его ожидание эхом доносилось и до России.
Говоря «его ожидание», имелось в виду понятие «большой стиль», а вот то, что им станет модерн, и то, что модерн – «именно он», выяснится позже. Новая стилевая универсалия, приводящая к общему знаменателю не только все художественные практики, но и все сферы жизни и быта, должна была быть воплощена и предложена как общеевропейская эстетическая медиана.
В Европе ожидалось одно, в России – другое. И в любом случае рожденный «ребенок» разочаровал практически всех, кто ожидал от его воплощения всеевропейской эстетической панацеи.
С другой стороны, в России это ожидание отнюдь не было пассивным. Напротив, еще во время предвкушения и предчувствия стиля в России формировались непосредственные представления и ожидания от него русскими художниками, философами, литераторами. И это еще одна причина, по которой модерн, который был воплощен в России российскими авторами по сути отличается от своего европейского брата.
Сказочный и прихотливый мир модерна воспринимался как образ ближайшего – настоящего, будущего. Модерн никогда не был в России только внешней художественной практикой, русский модерн был лабораторией новой художественной выразительности и отражением нового быта и нового бытия.
Особенностью русского модерна станет то, что его теория и его практика, его история и его создание – процессы, происходившие в единой временной плоскости.
Модерн как форма приходит с Запада, попадает в среду, анализируется и преобразуется русскими авторами, тут же подвергается критике и комментированию на страницах художественных журналов. Из комментариев рождаются теоретические постулаты нового стиля, и они возвращаются обратно в лоно самого искусства.
При всей претензии модерна на большой стиль, полноценный, всепроникающий, программа стиля строится вместе с ним. Подобно дому, который только задуман: вот его уже начинают строить, и в процессе строительства в проект добавляются детали, объясняются какие-то особые стороны и т. п. В этом случае вряд ли кто-то может «на уровне фундамента» сказать, каков будет конечный образ. Очевидно (и для всех наблюдателей, и для всех созидателей) только одно – рождается что-то поистине грандиозное. Но если первые этапы строительства этого здания, его фундамент (то есть духовная, философская, поэтическая составляющие) полнокровны и полноценны, то второй ярус – художественный – уже тяготеет к некоторому освобождению от излишних смыслов и, наконец, на позднем этапе строительства, когда идеи, заложенные в фундаменте, либо потеряли свою актуальность, либо перестали отражать действительное положение вещей, остается только завершить это здание декоративными маскаронами, подведя под общий знаменатель орнамент и узнаваемые элементы декора, грандиозную первоначальную идею. «Те, кого в первую очередь
