беременностью. Но теперь мы были не просто мишенями. За нами стояла капелька чего-то неожиданного. Слабая, но связь с тем, кто всегда был лишь суровым судьей.
Я положила руку ему на грудь. Чувствовала под ладонью ровный, сильный ритм его сердца.
— Тогда мы готовы, — сказала я, и в голосе звучала та же сталь, что и прежде, но теперь с оттенком тепла. — Обоим. Крепость. Из правды. Из Лии. Из нас. И… из этой капельки. — Я кивнула в сторону закрытой двери.
Он накрыл мою руку своей. Большой, теплой. Сильной. Его взгляд встретился с моим, и в нем горел знакомый огонь решимости, смешанный с тенью новой, хрупкой надежды.
— Крепость, — повторил он. И сжал мою руку. Клятва. Готовая к осаде. Теперь не только против тьмы, но и за этот проблеск света.
Тишину разорвал резкий, пронзительный звонок. Не вибрация — именно звонок. Стационарного телефона в кабинете Гордея. Он вздрогнул. Мы оба повернули головы. Звонок был другим. Тревожным. Настойчивым. Незнакомым. Чувство недавнего тепла сменилось ледяным предчувствием. Этот звонок… он не сулил ничего хорошего. Дверь в кабинет была приоткрыта. Гордей схватил трубку. — Алло? — его голос был резким, деловым.
Я видела, как его спина резко напряглась. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих трубку.
— Что?.. — прошептал он. Голос сорвался. В нем было нечто большее, чем гнев или раздражение. Шок. Растерянность.
— Где?.. Аэропорт?.. — Он слушал, его лицо стало мертвенно-бледным. Он медленно опустился на край стола, словно ноги подкосились. — Адель?.. — вырвалось у него, и это имя прозвучало не как ругательство, а как стон. — …что?.. Повтори…
Ледяная волна накрыла меня. Земля ушла из-под ног. Я поняла. Поняла, кто звонит, еще не слыша слов. Его взгляд метнулся ко мне — полный невыразимой паники, вины и ужаса. Ужаса от услышанного.
— …не может быть… — прошептал он в трубку, голос чуть слышный. — …ты уверена?.. Беременна?.. Мой?.. — Последнее слово прозвучало как выстрел в внезапно воцарившейся гробовой тишине кабинета.
Время остановилось. Слово «беременна» повисло в воздухе тяжелым, ядовитым шаром. Ее заявление. То самое, страшное, из того звонка неделю назад. Не факт. Утверждение. Обвинение.
Из трубки доносились истеричные рыдания, сдавленные крики, обрывки фраз: "…да, твой… Гордей, помоги!.. Я в аэропорту… Не знаю что делать… Твой ребенок!.."
Гулкая пустота обрушилась после того, как он бросил трубку. Гордей сидел, сгорбившись, уставившись в одну точку на полу. Его дыхание было прерывистым. Мир рухнул. Наш только что окрепший мир. Адель была здесь. Не просто враг где-то вдалеке. Она прилетела. И привезла с собой этот кошмар — свое заявление, свою истерику, свою беременность, реальную или мнимую, которая навсегда изменила расклад сил.
Я стояла, прижав руку ко рту, не в силах вымолвить ни звука. Глаза Гордея, полные смятения и отчаяния, встретились с моими. В них читался один немой, жуткий вопрос: Правда ли это? Ответа не было. Только немое оцепенение, звон в ушах и неумолимый факт: Адель приехала. И она снова бросила эту бомбу — свое заявление о беременности. Битва только что перешла в новое, страшное измерение неопределенности и боли. Исход был неизвестен, а земля под ногами превратилась в зыбучий песок лжи, истерики и чудовищного «а вдруг?».
Глава 23
Гулкая пустота обрушилась после того, как он бросил трубку. Звук пластика о деревянный стол прозвучал как выстрел. Гордей сидел, сгорбившись, уставившись в узор паркета перед своими ботинками. Казалось, воздух в кабинете сгустился до состояния железа, давя на виски, на легкие. Его дыхание — резкие, неглубокие вдохи — было единственным звуком, нарушающим немое оцепенение.
Ася стояла на пороге, рука все еще прижата ко рту, пальцы впились в кожу. Слово «беременна» звенело в ее ушах, смешиваясь с истеричными рыданиями из трубки. Не факт. Заявление. Но оно висело здесь, невидимое и ядовитое, как газ. Она видела его спину — напряженную, сломленную. Видела побелевшие костяшки его пальцев, все еще сжимавших несуществующую трубку. Видела, как тень Аделиматериализовалась не где-то в Париже, а здесь, в этом кабинете, в этом доме, разрывая хрупкую ткань их перемирия.
— Гордей… — ее собственный голос прозвучал чужим, хриплым от сдавленных эмоций. Она заставила себя сделать шаг внутрь. — Что… что она сказала? Точнее?
Он вздрогнул, словно очнувшись. Медленно поднял голову. Его глаза, обычно такие острые, властные, сейчас были пустыми, растерянными. Как у ребенка, потерявшегося в темноте. В них читался ужас и вина, такая глубокая, что Ася почувствовала физическую боль в груди.
— Аэропорт, — выдавил он. Голос был хриплым, лишенным силы. — Она… она в Шереметьево. Только прилетела. Истерит. Говорит… — Он замолчал, сглотнув ком, перекрывающий горло. — …что беременна. Моим. Требует, чтобы я приехал. Сейчас. Иначе… иначе сделает что-то с собой. Кричит о крови… — Он провел рукой по лицу, оставляя белые полосы на бледной коже. — Боже, Ася… Этот крик… Он настоящий. Она… она в панике.
Ася замерла. Кровь. Слово как удар ножом. Правда ли? Манипуляция? Но даже если манипуляция… паника могла быть настоящей. Истерика женщины, которая верит в то, что говорит, или отчаянно пытается в это поверить.
— Кровь? — переспросила она, заставляя себя мыслить рационально, сквозь ледяной ужас за Лию. — У нее кровотечение? Она сказала это? Конкретно?
Гордей смотрел на нее, не видя. Он был там, в трубке, слышал этот вопль. — Говорила… "кровь", "везде кровь", "ребенок умирает"… — Он сжал кулаки, костяшки снова побелели. — Я не знаю… Не знаю, правда ли… беременность… кровь… Но этот крик… Он… Он не врет о том, что ей плохо сейчас. Физически.
Ася почувствовала, как по спине пробежал холодок. Даже если беременность — ложь, даже если это спектакль… Физическое состояние Адель сейчас могло быть реальной угрозой. Истерика, паника, возможное кровотечение по другой причине — все это требовало действий. И Гордей… Гордей был в ловушке. Его моральный кодекс, его чувство ответственности — даже за ту, кто его предала — не позволили бы ему просто бросить ее в аэропорту, кричащую о крови.
— Ты… ты поедешь? — спросила она тихо, уже зная ответ. Зная его.
Он закрыл глаза. Его лицо исказилось гримасой боли. — Я должен, — прошептал он. — Должен убедиться… Если там реально кровь… Если ей нужна помощь… — Он открыл глаза, и в них был немой вопрос, полный мольбы и страха перед ее реакцией. — Ася… Я…
Он не закончил. Он не знал, что сказать. Как оправдать поездку к женщине, которая грозила его жене и нерожденной дочери? Которая только что вбросила бомбу в их жизнь?
Ася отступила на шаг. Не от него. От ситуации.
