молитва. Потом завтрак, потом старшая назначает работу на день. До полудня придет отец Амбросио и проведет службу. Потом снова работа, потом вечерняя молитва, затем доделываем все, что не успели за день, ночная молитва или бдение ночное, это уж как скажут, потом и спать можно.
-- А обед и ужин?
-- Обедов здесь не бывает – с удовольствием ответила сестра, даже приостановившись, чтобы посмотреть в лицо Анне. – А ужин – только если заработала за день! Это уж мать настоятельница решать будет.
Анна только вздохнула, продолжая шагать по не слишком ровным каменным плитам коридора за своей проводницей. Потом вспомнила о довольно важных вещах:
-- А где туалет?
-- Там – небрежный взмах в сторону широкого коридора, от которого идет несколько ответвлений. Куда идти – вообще не понятно.
-- Сестра Аресина, сегодня был жаркий день, очень пить хочется.
-- Здесь нет прислуги, маркиза дель Боргетто – насмешливо буркнула сестра. – Это вас в монастыре святой Этерии набаловали, а у нас тут все строже. Пришли. Это – ваша келья. – Она ткнула рукой в массивную низкую дверь, одну из десятков в этом узком коридоре и скомандовала: -- Переодевайтесь, я жду!
Днем, из разговора с донной Мариэттой, Анна уже выяснила, что монастырь, куда они сейчас едут, вовсе не та обитель сестер-кармелиток, где любила бывать прежняя маркиза. Так что, раз уж сестра Аресина знала, где раньше часто бывала маркиза, значит, она знала об Анне и многое другое. В частности, что здесь, в обители святой Бенедектины, маркиза не представляет, где найти кухню и туалет. Анна вдохнула-выдохнула, чтобы не сорваться на мерзкую тетку и спокойно заявила:
-- Я не смогу раздеться без горничной. А это платье стоит дороже, чем ограда вашего монастыря. Как и парик, и украшения на мне. Прикажете ножом разрезать одежду? У вас есть нож?
Толстенные каменные стены, старая растрескавшаяся побелка, узкий деревянный топчан и, под самым потолком – крошечное окошко. Так увидела свою келью, где ей предстояло жить до свадьбы, маркиза Анна дель Боргетто. Она, в своем платье с обручами, прошла в помещение с трудом. Для сестры здесь уже просто не было места – широкие юбки, шуршащие шелком и парчовой отделкой, заняли все пустое пространство.
У изголовья кровати стоял грубый деревянный столик с каплями воска на шершавой столешнице, под столом – колченогая табуретка. На плоской подушке лежала небрежно свернутая холстинковая хламида, сверху – длинный кусок веревки и белый плат.
Немного подумав, Анна уселась на жесткий тюфяк, прикрытый тонким грубым одеялом, из которого местами повылезла шерсть, обнажая густое переплетение толстых ниток основы, еще раз тихо и демонстративно-покорно вздохнула, и приготовилась ждать.
Сестра Аресина молча стояла в дверях, наливаясь дурной кровью:
-- Я не буду стоять здесь до утра, маркиза! Поторопитесь!
-- Маркиза дель Боргетто – с ласковой улыбкой поправила ее Анна. – Комне следует обращаться именно так. Я не монахиня вашего монастыря, сестра Аресина… -- и вновь замолчала.
Сестра постояла еще минуту, как бы ожидая возмущения, ругани или просьб, потом резко развернулась, хлопнула дверью, снаружи брякнула щеколда. Ощущение Анны сложно было передать.
Это и тоска от бессмысленного противостояния, и раздражение от чужой и нелепой озлобленности, и страх замкнутого пространства, который раньше никогда не проявлялся. Ждать пришлось долго, но всему бывает конец и маркиза уловила торопливые шаги нескольких человек.
Дверь распахнулась и на клочок свободного пола шагнула аббатиса. За ее плечом высилась сопровождающая, высоко держа трехрогий подсвечник. Анна прищурилась – после кромешной тьмы глаза заслезились от ярких огоньков:
-- Не плачь, дитя моё! Я понимаю, что наш монастырский устав может показаться тебе излишне строгим, но ведь ты даже не послушница. – Мать Аннабель была серьезна и почти ласкова. – Я думаю, некоторые послабления для нашей гостьи вполне допустимы…
Анна, страшась промокнуть глаза, чувствовала, как по меловой маске сбегают слезы. Слушала внимательно и покорно, стараясь не смотреть на огонь свечи. Аббатиса сочла это добрым знаком:
-- Сейчас приведут твою горничную, нет греха в том, чтобы первое время она помогала тебе. И завтра можешь не вставать на утреннюю молитву – отдохни с дороги, дитя. А днем я приглашу тебя к себе и мы спокойно поговорим.
Аббатиса со свитой ушла, дверь больше не запирали, и через некоторое время в клетушку с трудом протиснулась Бертина с толстой свечой в руках. Пристроив глиняный стаканчик на стол, принялась помогать и болтать. Настроение у служанки было гораздо радужнее, чем у госпожи:
-- .. кашу на ужин дали. Не очень вкусную, но досыта, так что жить тута можно. Спросили, кто шить умеет – я отозвалась, направили в мастерскую. Сказали, завтра с утра и приступлю – простыни подрубать и белье разное чинить. Ну, зато не на огороде пластаться! – Бертина, уже переодетая в серую хламиду, ловко раздевала маркизу и торопливо рассказывала все, что успела узнать: -- Еще, сказывают, скотный двор тут у них знатный, а в воскресный день – торги во дворе производят. Сюда крестьяне как на ярмарку съезжаются. Ежли договориться с сестрами – разрешат за денежку и своим добром поторговать…
Она ненадолго удалилась, унося одежду, вернулась с коробкой, куда бережно упаковала парик и снова убежала. Анна вздохнула с облегчением – пусть хламида из полотна и была грубовата, зато без корсета и многослойных юбок она чувствовала себя заново рожденной. Смущал только странный кусок редкой и очень жесткой ткани, оставшийся на подушке.
Бертина принесла большой кувшин теплой воды и мастерски помогла смыть макияж. Стало совсем легко. Да и уединение кельи вовсе не казалось Анне наказанием. Напротив, это было то, чего ей сильно не хватало во дворце дяди.
-- Бертина, а вот это – что такое? – Анна указала на грубую странную ткань.
Служанка покрутила ее в руках и со вздохом ответила:
-- Ой-ой… Это,
