Как: ты — мой единственный фетиш.
Или: ты — причина, по которой у меня вообще есть фетиш.
Это было бы душераздирающе унизительно. Больше, чем желать, чтобы он прикоснулся ко мне, а потом глупо делать ему предложение, пока я умирала от аллергической реакции.
— И к себе тоже, — мурчу я. — Напиток с экстази, я имею в виду.
Я ожидаю, что он разозлится, посмотрит на меня, как он обычно делает, но его ухмылка расширяется, и теперь пронизана садизмом.
— Я не знал, что ты из тех, кто трахается.
— Тогда кто я?
— Сука с нездоровой дозой противной-девки эндорфинов.
Укус его слов разбивает поверхность моей затуманенной головы. И несмотря на то, что я хочу его каждой молекулой своей ДНК, я не позволю ему пройтись по мне.
— Тогда иди и найди для своего мизерного пениса подходящий вариант.
Я начинаю вставать, но мир уходит у меня из-под ног.
Или, скорее, я падаю назад.
Дэниел толкнул меня, понимаю я, потому что обе его ладони лежат на моих плечах. У меня возникает слишком много фантазий, чтобы их пересчитать, но ни одна из них не была такой реальной, как вид из-под его ног.
Он нависает надо мной, его грудь вздымается и опускается так же сильно, как моя грудь.
— Кто сказал, что мне нужна лакомка в двух туфлях? Кроме того, ты уже второй раз за сегодня упоминаешь размер моего члена, так что я обязан доказать, что ты не права, Персик.
Дэниел расстегивает молнию на джинсах, затем спускает их и трусы-боксеры, прежде чем сесть на мои ноги.
Мои глаза, наверное, увеличиваются вдвое, когда его пенис выскакивает наружу. Нет, член. Да, эта штука определенно должна называться членом. Он огромный, твердый, с прожилками, и его нельзя подпускать к вагине.
— Полагаю, такая реакция означает, что ты не можешь приступить к реализации твоего плана по моим похоронам?
Забава застаёт меня врасплох.
И я испытываю искушение стереть самодовольство с его богоподобного лицо.
— Ничего особенного.
— Так вот почему ты облизываешь губы, будто хочешь попробовать Младшего на вкус?
— Может, потому что мне противно.
— Перестань говорить то, что не имеешь в виду, если не хочешь, чтобы тебя трахнули в рот.
— В твоих мечтах… — я прерываюсь, когда он хватает мое платье и тянет меня за него вверх.
Его лицо всего в нескольких сантиметрах от моего, и оно красное, наверное, как и мое. Но на нем нет ухмылки, нет дразнящей насмешки, только чистое напряжение, которое сейчас обвивается вокруг моей шеи, как петля.
— Ты все равно собиралась сделать это с Крисом, так что не строй из себя ханжу передо мной.
— Я не собиралась ничего делать с Кристофером.
Только с тобой. Но я не говорю этого, потому что мое достоинство получило достаточно ударов, чтобы побить олимпийский рекорд.
— К черту это и твой упрямый проклятый рот, который я в секунду засуну в свой член.
Я хочу спросить, почему «в секунду», но мои мысли прерываются, когда он тянется к моей спине и расстегивает молнию, а затем стягивает платье через голову.
У меня пересыхает в горле, когда я сижу перед ним в одном лишь лифчике и трусиках. Они тоже кружевные, стоят целое состояние и, судя по голодному выражению лица Дэниела, полностью того стоят.
Словно он действительно хочет заполучить меня на ужин.
А может, и на завтрак.
Дэниел не открывает застежку, как это сделал бы нормальный человек.
Его рука цепляется за середину лифчика и расстегивает ее, затем он толкает меня обратно вниз.
Мой вздох беззвучен, как беззвучны и разрушенные лоскуты, которые падают на мои колени, как невесомая бумага.
Он захватывает сосок между указательным и большим пальцами, крутит его, а затем тянет с резкостью, которая смачивает мои внутренние бедра.
— Я всегда думал, что у тебя красивые сиськи, но никогда не думал, что они будут такими розовыми и великолепными. Они созданы для поклонения.
Прежде чем я успеваю растеряться от его слов, его рот захватывает другой сосок, зубы натягивают эрегированную плоть с безумной ловкостью.
Громкий стон эхом отдается в пространстве, и вскоре я понимаю, что его источником являюсь я. Не только потому, что он пожирает мою грудь, будто это его первая и последняя еда, но и потому, что я наконец-то сосредоточилась на части того, что он сказал.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— Ты всегда считал меня красивой? —
спрашиваю я таким задыхающимся голосом, что он почти не похож на мой.
Он не отвечает, потому что сосет мой пыльно-розовый сосок, словно пытается извлечь через него мою душу.
Можно ли кончить от одной только стимуляции сосков? Потому что мои бедра дрожат, и я горю. Светлые волосы попадают мне в глаза, и я не могу их отбросить, потому что крепко держусь за простыни.
Он отпускает один из сосков, но только для того, чтобы опуститься ниже и провести своими горячими губами по моему животу, задерживаясь на линии, которая отделяет его от моей груди, на протяжении, кажется, целой вечности.
— У тебя красота чертова ангела, Персик. — он кладет свой подбородок на мой живот, его глаза на короткую секунду сталкиваются с моими. —
Жаль, что ты обладаешь характером чертова дьявола.
Мой живот сжимается, и я не уверена, от чего это происходит — от удовольствия, боли или от сочетания того и другого.
Но я отвлеклась, потому что его зубы оказались на краю моих трусиков. И как животное, которое светилось в его глазах секунду назад, он использует зубы, медленно сдвигая их вниз, открывая мою голую киску.
Этот акт настолько эротичен, что мои руки едва удерживают меня в вертикальном положении.
Это слишком или я думаю так из-за экстаза? По какой-то причине я не думаю, что наркотик заставил бы меня броситься в чьи-то объятия.
— Ты странно реагируешь, — размышляет он, на секунду отпуская мои трусики, прежде чем разорвать их зубами, как он сделал это с лифчиком.
Я не готова к тому, что происходит дальше.
Полностью и абсолютно захвачена врасплох.
Я не смогла бы себе этого представить, даже если бы попыталась.
Дэниел скользит своим горячим языком по моему клитору. Один длинный, единственный взмах, и все мои нервные окончания взрываются.
— Ты полностью промокла, Персик. Знаешь ли ты, что на вкус ты как гребаная фантазия?
— П-перестань говорить такие вещи.
— Почему? — он произносит против моих складок, гул его голоса усиливает стимуляцию. — Все еще слишком чопорная и правильная для грубых слов?
— Тебе не обязательно включать комментарий к происходящему.
— Как еще я скажу тебе, что буду поедать твою киску на ужин, пока ты будешь задыхаться от моего члена, как маленькая шлюшка?
— Д-Дэниел!
Он усмехается, звук вибрирует на моей чувствительной коже. Затем он поднимает голову и облизывает губы.
— Мне нужно многому тебя научить. Скажи мне, ты раньше сосала член, Персик?
Я молчу, мой пульс вот-вот выскочит из горла.
Сказать, что я не думала об этом моменте раньше, было бы откровенной ложью, но никогда в своих самых смелых мечтах я не представляла, что это приведет к этому.
Я совершенно и абсолютно не в своей тарелке.
— Ты делала минет? — его глаза потемнели, превратившись в лужи глубокого синего цвета. Затем он с неожиданной суровостью проводит пальцем под моей нижней губой. — Разве эти ядовитые губки раньше не открывались для члена? Становились ли они опухшими и красными, как тогда, когда ты ела эти смертоносные персики, потому что они тебе нравились? Сосала ли ты и глубоко глотала вялый член этими же губами, а?
Я не могу нормально вдыхать воздух. Его слова украли мой кислород, рассудок и все, что между ними.
Как он может звучать так чертовски сексуально, говоря такие грязные слова? При других обстоятельствах я бы сказала: «Фу, мерзость», но сейчас я даже не могу говорить. И мерзость это последнее чувство внутри меня.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Он воспринимает мое молчание как вызов. Или, может, как согласие, потому что его прикосновения становятся более исследовательскими, даже грубыми.
