мне хотелось и на Рому голос повысить, и непослушного сына по заднице стукнуть, и распаявшуюся Олесю на час в угол поставить.
Я не могла себе этого позволить.
Не могла, потому что должна была быть правильной женщиной. Решать проблемы разговорами и с улыбочкой на лице. Нежно объяснять детям, что хорошо, а что плохо.
Вот к чему это привело.
Теперь из меня вылезло странное существо, проявляющее эмоции. Орущее, бьющее посуду, язвящее детям и прыскающее ядом в Аграфену Григорьевну.
Правильной Даши больше не будет.
Сажусь в машину и плавно выезжаю со двора.
И уже через пару часов я стою возле нашего с Ромой общего дома, держа в руках холодную связку ключей.
На сердце — жгучий лед.
У меня час, чтобы собрать все, что я посчитаю нужным забрать. Опустошу всю свою гардеробную, заберу свои рабочие планшеты. Постельное белье, которое покупала для супружеской кровати. Полотенца, выбранные в цвет интерьера ванной комнаты. Вазы для цветов. И свой рабочий стол тоже увезу!
Открываю дверь, и меня на пороге встречает Томас. Мяукает громко и протяжно. Прямо верещит. Трется об мои ноги.
— Привет, малыш, — присаживаюсь на корточки и глажу кота по густой шерстке. — Как ты тут?
Громкое «мя-я-я-ау» переворачивает что-то внутри меня.
Томас по мне скучает, и это заметно.
Прохожу на кухню, достаю коробку с кормом и насыпаю ему в миску. Благодарно мурлычет и об руки мои трется своей смешной мордашкой.
Осматриваюсь.
Дома убрано. Прям идеально все. Даже любимое кресло-качалка моего мужа аккуратно накрыто пледом.
Хороший дом.
Жалко будет его продавать.
Я для себя уже решила, что не хочу тут жить. При разводе мы избавимся от нашего семейного гнезда и поделим деньги, чтобы каждый мог устроить свою жизнь заново.
Собирать вещи в большие коробки я начинаю со второго этажа. И когда все плюшевые медведи Олеси и коллекция супер-героев Максима уже упакованы, осторожно толкаю дверь в нашу с Ромой спальню.
Сразу замечаю, что с комода пропали рамки с фотографиями.
Прикусываю губу, а в кончиках пальцев вибрирует ток.
Красивое постельное белье, которое я выбирала и покупала для нас с Ромой, смято.
Взгляд цепляется за мой домашний халат, который висит не в гардеробе на своем месте, а на ручке шкафа.
И мои белые тапочки стоят возле кровати.
Затаив дыхание, я прохожу вглубь комнаты.
Неужели это то, о чем я думаю?
На полу что-то зловеще сверкает.
Присаживаюсь на корточки, чтобы рассмотреть ближе.
Сердечко удар пропускает.
Сережка!
Женская сережка!
Поднимаю ее с пола, сжимаю в руке и судорожно выдыхаю.
Вот какой ты, оказывается, Рома. Приводил в наш дом свою шлюшку.
Спал с ней на нашей супружеской кровати. Дал ей в пользование мой халат и мои тапочки. Слава богу, что моими трусами с ней не поделился!
Смешно до истерики. Просто до коликов между ребрами горько. Неужели своей шмаре не мог купить все новое?
Хватаю с пола тапки и свой халат. Быстро спускаюсь на первый этаж и выбрасываю вещи в мусорное ведро.
Я не буду надевать на себя то, что уже успела поносить эта тварь Настенька. Я брезгливая, в отличии от нее. Я не пользуюсь ношенными вещами.
И я не трахаюсь с чужими мужьями.
Тошнит.
Телефон разрывается от звонка. Грузчики уже подъехали и готовы помочь мне с переездом.
Глава 22
— Привет, мам.
— Ромочка, — раскидывает объятия и целует меня в щеку. — Сыночек!
Обнимаю ее осторожно, а сам прислушиваюсь к тишине дома.
— Дети где?
Мать на меня внимательно смотрит, отстранившись от объятий.
— Олеся в своей комнате, Максим куда-то уехал еще утром, но обещал к обеду вернуться. Позвонить ему?
— Позвони.
Прохожу в кухню и усаживаюсь за стол. Скрещиваю пальцы и напряженно смотрю в стену.
— Ало, Максим, а ты где? А, да? Хорошо, хорошо. Мы тебя ждем. Ну-у-у, тут папа приехал! — Щебечет моя мать, прижимая телефон к уху.
Замирает посреди кухни и хмурится.
Складывает губы в полоску.
— Максим, он твой папа! Что значит, пусть проваливает?
Опускаю голову и выдыхаю раскаленный воздух.
Понимаю прекрасно, что дети думают обо мне. Я предатель и подонок. Сам им рассказывал, как важно любить свою женщину, заботиться друг о друге, поддерживать, уважать.
Говорил детям, что любовь — это действие.
Что надо проявлять свои чувства.
Разговаривать со своей второй половинкой. Решать трудности вместе, держась за руки. И никогда друг от друга не отворачиваться.
А теперь я сам отвернулся от их матери.
И дети думают, что я сволочь. Это естественно и логично.
Прошло уже достаточно времени. Я дал Олесе и Максиму возможность остыть. Пора уже проводить переговоры и возвращать на места рухнувшие мосты.
— Все, Максим, это не обсуждается! Быстро домой! — требует моя мама у внука.
Бросает телефон на стол и недовольно фыркает.
— Вот до чего ты довел свою семью, Ром! — возмущенно произносит мама. — Уму не постижимо, как ты собираешься все это исправлять! Дети от тебя отказаться готовы, и даже я со своими разговорами им не авторитет. Озлобились на тебя, как волчата маленькие. Клыки отрастили и слушать не хотят.
— Дети уже не дети, — качаю головой.
— Даша твоя тоже тебя прощать не собирается, — гневно вибрирует голос матери.
— А я еще ничего не сделал, чтобы Даша меня прощала.
— Так нужно делать, Рома! Пока поздно не стало! Или ты надеешься, что Даша никуда от тебя не денется? — щурится со злостью. — Черта с два! Даша рвет и мечет! Сегодня увезет моих внуков, завтра на развод подаст!
— Мам…
— Ты не мамкай! — грозит мне пальцем, а затем вытягивается по струнке и взволнованно глаза округляет. — Или ты не собираешься с женой мириться?
Молчу.
Только смотрю на нее прямым и тяжелым взглядом.
— Рома, — шепчет так, словно призрака увидела. — Только не говори, что ты теперь будешь с Настей! С этой проституткой!
— Не буду я с Настей, — заверяю я.
— А я ведь так боялась, что эта девка наглая тебя захомутает, когда вы еще в школе учились. Тогда у нее не получилось, так она теперь вернулась! И ты поплыл!
— Никуда я не поплыл, мама. Просто… — мысли путаются.
Я не знаю, как описать.
Меня потянуло к Насте магнитом.
Она — запретный плод. А он, как говорится, сладок.
— Я просто в шоке, — шипит отчаявшаяся мать. — Ты такой же, как твой отец. Такой же мерзавец!
— Вот только не надо, мам, про моего отца сейчас вспоминать. Он тебе изменял и молчал, наслаждался жизнью. А мне самому паршиво, что
