всей армии.
Последние несколько дней Антуан пребывал, словно в тумане, бездумно выполняя все указания Эмиссара, какими бы они ни были идиотскими или безумными.
Ему приходилось, поскольку от этого зависела не только его жизнь, но и жизни тех, то доверился ему. А таких была большая половина. Вот только никто так и не осмелился сказать ни слова вслух, ибо знали: расправа будет молниеносной. Последний бунт, который Братья попытались устроить Эмисару, закончился, не успев начаться.
Эта тварь, это порождение Тьмы, Заклятый Враг Пресветлой, Бич всего живого в мире будто знал и чувствовал настроения тех, кого планомерно и целенаправленно вёл на убой. Словно он читал их мысли. Если это так — Антуану уже не жить. Он не простит.
Эмиссару не нужен был сон, не нужна еда и отдых. Казалось, он не чувствует усталости.
Всё, что могло вызвать восторг и упоение Его — чужая жизнь, отнятая собственными руками. Антуану казалось, что страшный четырёхранный клинок Эмиссара даже потемнел от крови, которой постоянно обагрялся.
Смерть — вот что его только интересовало. И его ручная каменная тварь, которая неустанно следовала за ним по пятам.
Огромная горилла, днём ранее неожиданно выскочившая из джунглей перед растянувшейся вереницей уставших людей, успела отправить к праотцам почти десяток человек, безжалостно вломившись в строй, прежде чем Эмиссар её остановил.
И неживое существо послушалось, безоговорочно приняв старшинство Борзуна над собой.
Антуан не знал, каким образом Эмиссар отдавал ему команды, но оно его прекрасно понимало. Иначе как оно смогла подавить бунт, безошибочно растерзав только лишь заговорщиков, не тронув ни одного из тех, кто не планировал обращать оружия против власти Борзуна?
Через пятьсот ударов сердца остатки Наказующих были построены, разбиты на десятки, а сотники двинулись к Антуану, чтобы произвести доклад. Выслушав подчинённых, Антуан лишь кивнул, но больше ничего сделать не успел.
Сильные склизкие щупальца чужой воли заставили его застыть на месте, не в силах вытолкнуть ни звука из внезапно пересохшего горла. Он лишь мог скосить взгляд в сторону кривых шеренг Братьев, чтобы увидеть как все, кто находился здесь, опустились на землю, парализованные Волей Эмиссара.
Последнее, что запомнил Антуан, перед тем, как его сердце пронзил кинжал Эмиссара — равнодушные выцветшие глаза стылого льда. Чувствуя, как жизнь покидает его тело, выдираемая безжалостной волей, он первый раз в жизни не воззвал к Миардель.
Было и так понятно — Богиня своей рукой отдала их на растерзание чудовищу.
* * *
Сколько он просидел застывшим изваянием на этом замшелом валуне? Час? Три? Сутки?
Хуману в покорёженных тёмных доспехах было всё равно.
Воин так и не избавился от лат, будто тяжесть доспеха ничего для хумана не значила. Это было ничто, по сравнению с тяжестью мыслей, которыми был занят медленно умирающий мозг.
Эмиссар тяжело вздохнул, но вздох неожиданно перешёл в глубокий грудной кашель. Тяжёлый, надсадный… Словно у каторжанина, десять лет отпахавшего на Жёлтых каменоломнях Гуконского хребта.
По привычке поднеся грязную ладонь к ротовому отверстию шлема, Борзун ничуть не удивился, в очередной раз узрев на ней россыпь вишнёвых капель.
— Тварь, — прошептал бывший разбойник, даже не попытавшись оттереть ладонь. — Ты обязательно за всё заплатишь, слышишь?
Латная перчатка, отстёгнутая и брошенная рядом, за последние три дня обзавелась множеством царапин и мелких вмятин, но едва ли это съедало разум Эмиссара.
— Думаешь, всё просчитала, божественная сука? — оскал, скрытый под шлемом, мог бы сейчас напугать любого обитателя этих демоновых джунглей.
Вот только ни одной твари так и не рискнуло выйти из-под крон густых намертво переплетённых зарослей.
Ни одной.
Возможно тому был виной удушающий запах крови и разложения, витавший в округе и являющийся неотъемлемой частью любого мало-мальски крупного сражения, случившегося не так давно, а, возможно, даже самые тупые монстры понимали — настолько богатое обилие падали в этих местах не является нормой.
А всё, что выходит за рамки нормы, всегда таит в себе опасность.
Над огромной поляной, не парило ни одной птицы, хотя кому, как не стервятникам и воронам положено сейчас пировать щедрым угощением?
Скрипнув сочленениями доспеха, воин медленно поднялся на ноги, опираясь на меч, который, вопреки законам физики, не стал проваливаться в мягкую податливую землю, будто наткнувшись на скальную породу.
— Зря ты это затеяла, — тихий голос, больше похожий на предсмертный хрип, снова сорвался с губ Эмиссара. — За всё нужно будет заплатить…
Внезапно, в глубине джунглей раздался отчётливый хруст. Не тот, который бывает, когда неосторожно наступаешь на сухую ветку, крадучись за дичью, нет.
Сейчас из глубин Масархуда в его сторону двигалось что-то очень массивное и упрямое. Что-то такое, что с лёгкостью валило вековые деревья, как гнилую дерюгу разрывая не только поросль влажных лиан на своём пути, но и напрочь игнорирующее всё, что лежало перед ним.
Борзун ленивым движением вытер меч об одежду распластавшегося неподалёку тела, после чего привычно вернул клинок в ножны. Заведя руку за спину, коснулся рукояти верной мизерикордии, покоящейся на своём законном месте, хотя мозг не запечатлел тот момент, когда он убрал кинжал.
Он прекрасно знал, кто спешил на его зов, поскольку сам же и отправил его вдогонку за ослушавшимися его приказа.
Эмиссар был готов выступать к следующей точке своего маршрута.
Все те, кто сомневался, остался здесь.
Все, кто впустил в свою душу грех сомнения в его силах и праве повелевать их жалкими жизнями, больше никогда не станут сомневаться, поскольку Эмиссар отнял не только их жизни, но и трусливые души, лишив законного посмертия.
По праву сильного. По праву высшей сущности.
Несмотря на то, что тело Эмиссара уже перешагнуло тот порог, за которым более не может быть надежды на исцеление, Борзун твёрдо знал, что его человеческая оболочка, хрупкая и капризная, лишь ещё один трудный шаг к его могуществу.
Потом это слабое тело будет совсем не нужно, ведь он сможет принять абсолютно любую форму, какую только пожелает. Просто нужно с честью пройти этот путь, перетерпеть страдания, перед рывком в омут власти истиной мощи.
Мощи, перед которой содрогнутся даже Боги.
Уже содрогаются.
Над джунглями разнёсся клёкот. Яростный, полный холодной злобы, заставивший бескрайнюю зелёную пустыню в ужасе притихнуть. Существа, которое было способно издавать подобные звуки, на значилось ни в одном бестиарии. Да и живым его можно было назвать с огромной натяжкой.
Это он, Борзун, позвал его. Отныне он мог повелевать не только жизнями смертных. Только он, законно и по праву свыше наделённый талантом беседовать с каменными големами, оставшимися после Передела, смог разбудить древних существ,
