только замотал головой, отступил назад и, прижимая на этот раз уже обе руки к сердцу, произнёс, совсем замирая от избытка счастья:
– Ви плохой слюга.
И, довольный своими успехами в русском языке, медленно отступил к столу.
Директор вспыхнул. Потом побледнел. Потом стал снова красный, как мак на огороде. Ему в голову не пришло, что Кар-Кар просто повторял заученные русские слова, не понимая их настоящего смысла. Он даже забыл, что Кар-Кар не понимает по-русски, и, в ответ всё ещё улыбающемуся немцу, произнёс резко, наполовину по-русски, наполовину по-немецки:
– Господин Вейс, я этого не потерплю! Вы меня оскорбили перед всем пансионом… Прошу вас сегодня же оставить пансион… Чтобы духу вашего не было в моём доме!
И директор пулей вылетел из столовой.
Глава XXXI
Гроза собирается
Мальчики притихли. Никому и в голову не приходило смеяться. Они поняли, что шутка Витика оказалась очень нехорошей. Карл Карлович после ухода директора вскинул глаза на Витика, весь бледный и дрожащий.
Витик не выдержал этого взгляда и опустил взор. Карл Карлович проговорил, обращаясь к Витику, какую-то длинную немецкую фразу, зарыдал и выбежал из столовой, отчаянно махнув рукой.
Мальчики сидели совсем уже тихо, как мышки, не двигаясь, не шевелясь. Витик Зон опомнился первым. Он упал на руки головой и горько заплакал.
– Не бойся, Витик, мы тебя не дадим в обиду, – произнёс Павлик и обнял товарища. – Скажем, что мы все научили тебя сделать это. Понимаешь? Накажут всех, а не тебя одного…
– Ах, Па-авлик, – всхлипывал маленький шалун, – пусть лучше… меня накажут… Пу-усть прибьют, то-олько… бы… бы… Кар-Кар остался…
И бедный Витик зарыдал ещё громче, ещё мучительнее.
– Как он плакал, бедный Кар-Кар! Я думал, у него сердце разорвётся! – закричал Вова Баринов, сам едва удерживая слёзы.
– Бедный Кар-Кар! Ведь он, в сущности, добрый и никогда нас не наказывал. Не то что Жираф! – повторил ещё печальнее Бобка Ящуйко.
– Право, мне жаль несчастного, – прошептал Арся Иванов чуть слышно.
– Что он сказал, Витик, по-немецки, когда уходил отсюда? – робко осведомился Миля Своин.
– Да, да, что он сказал, Витик? – так и кинулся к проказнику Антон Горский.
– Он сказал… он сказал… что мы самые бессердечные мальчики в мире… что мы оставили его без хлеба и… и… и что… что он не сможет теперь найти себе места, потому что не умеет говорить по-русски…
И Витик громко зарыдал.
Всё стихло. Авдотья принесла самовар и снова унесла его, потому что пансионеры единогласно отказались от чая. Унесли и хлеб, и масло. Никому и в голову не приходило есть.
Вдруг в столовую ураганом ворвалась Женя. Её хорошенькое личико было бледно. Серые глаза сумрачны и печальны. Она, видно, бежала со всех ног, потому что очень запыхалась и с трудом переводила дыхание.
– Рыцари! – закричала она своим звонким, теперь, однако, совсем не весёлым голоском. – Я «оттуда»! Сейчас только… Слушайте… всё узнала…
– Что ты узнала? Что? Что? – так и встрепенулись рыцари, в один миг повскакав со своих мест и окружая Женю. – Что ты узнала, Женя? Да говори же, говори скорее!
Женя обвела всех быстрым взглядом, потом вскочила на стул, оттуда на стол, с которого уже успели взять посуду и скатерть, и произнесла мрачным тоном:
– Кар-Кар уложил свой чемодан…
– Ах! – вырвалось из груди двадцати мальчиков.
Женя помолчала немножко и произнесла с расстановкой, как бы желая, чтобы слова её произвели ещё большее впечатление:
– Но Кар-Кар не уедет…
– Ах!..
Это «ах» было больше похоже на вздох облегчения и радости.
– Кар-Кар остаётся, – тем же мрачным тоном произнесла Женя. – Но уезжает… другой… уезжает отсюда совсем…
– Кто уезжает? Говори, Женя! – снова заволновались мальчики.
– Витик Зон, вот кто уезжает! – печально заключила девочка. – Дядя решил исключить его из пансиона и вернуть родителям, если не найдётся другой, который скажет, что это он научил Витю проделать такую шутку…
Последовало новое «ах». Но какое унылое, какое печальное! Бедные маленькие рыцари почувствовали себя очень скверно. Никому из них не хотелось быть исключённым из пансиона, и поэтому никто не решился бы сказать, что это он научил Витика его «штучке».
«Если исключат не Витю, то исключат другого. У Вити хоть родители есть: мама, папа. Витю отдали на исправление в пансион господина Макарова потому, что он слишком много шалил дома. Неприятно, если его отправят отсюда, но другому, мальчику-сироте, пришлось бы ещё хуже».
Так думали двадцать мальчуганов в эту минуту. Им было бесконечно жаль Витика – доброго, весёлого, готового всегда на всякие шалости и проказы. Но никто не решился взять его вину на себя.
Все двадцать мальчиков сидели как в воду опущенные. У всех двадцати мысли были печальные и беспросветные. У Витика, конечно, хуже всех.
Бедный Витик! Он наконец не выдержал, вскочил со своего места и проговорил, захлёбываясь от слёз:
– Я самый скверный мальчишка на свете… Я дурной… Я обидел Макаку… Кар-Кара… Обоих… Всех… Я гадкий, но я не злой… Я и дома дурного ничего не делал никогда… А только шалил… И всё выходило дурно… Когда мамочка отправляла меня сюда, она говорила: «Витик, если ты напроказишь там и тебя исключат из пансиона, это меня убьёт… Помни, Витик!..» А я-то… я… Мамочка такая слабенькая, худенькая!.. Она не вынесет!.. Когда я… я…
Слёзы градом лились из глаз Витика. Он весь дрожал.
В ту же минуту дверь столовой распахнулась, и директор в сопровождении Жирафа и Кар-Кара появился на пороге.
– Кто виновник?
В столовой сразу наступила полная тишина. Прошла минута, а быть может, и десять, потому что время тянулось для двадцати проказников мучительно долго…
И вот господин Макаров позвал глухим суровым голосом:
– Виктор Зон!
Витик вышел, пошатываясь, на середину столовой. Лицо его было бледно как смерть, сам он заметно дрожал.
– Виктор Зон! – снова произнёс Александр Васильевич. – Я больше не могу держать тебя в пансионе. Ты портишь остальных мальчиков. Есть шутки добрые и есть злые. Насмехаться над начальством и воспитателем – это очень злая шутка, и простить её никак нельзя. Собирай свои пожитки, Зон, и пиши матери, чтобы она приехала за тобой…
– О, о! – прорыдал Витик. – Простите меня, моя мама умрёт от стыда и горя… Простите меня, Александр Васильевич!
– Я прощу тебя только в том случае, если тот, кто научил тебя этой злой шутке, назовёт себя, – ответил директор.
– Мальчики! Слушайте! – обратился он ко всем остальным пансионерам. – Если сейчас кто-нибудь
