Читаем без скачивания Море-океан - Алессандро Барикко

-- Послушай, Элизевин...

-- Нет, не говори...

-- Послушай.

-- Нет.

-- Здесь случится что-то ужасное и...

-- Поцелуй меня... светает... скоро они вернутся...

-- Послушай...

-- Не говори, прошу тебя.

-- Элизевин...

Как быть? как сказать этой женщине то, что ты должен ей сказать, когда ее руки лежат на тебе, когда ты чувствуешь ее кожу, кожу, о смерти можно говорить с кем угодно, только не с ней, как ей об этом сказать, как сказать это девочке, как ска зать ей то, что она уже знает, но должна услышать, каждое слово, ты знаешь их, но должен выслушать до конца, рано или поздно кто-то должен сказать их, а ты должен выслушать, она должна выслушать, эта девочка, она говорит:

-- Раньше у тебя не было таких глаз.

А потом:

-- Только захоти -- и ты спасешься.

Как сказать этой женщине, что ты хотел бы спастись, но еще больше хотел бь спасти ее, да-да, спасти ее и себя, и пусть на это уйдет вся жизнь, но так нельзя, у каждого свой путь, и в объятиях женщины оказываешься, когда заходишь не туда ты и сам этого еще не понял и в нужную минуту не можешь сказать ей этого, никак не подберешь подходящих к ее поцелуям и коже слов, единственных слов, правильных слов, их нет, ты долго ищешь их в себе самом и услышанном тобой, но не находишь, слова звучат фальшиво, в них нет музыки, а ее поцелуи и кожа -- все музыка. Наконец ты беспомощно произносишь:

-- Элизевин, мне уже не спастись.

Как сказать такому мужчине, что и я хочу чему-то его научить: лаская меня, он должен понять, что судьба -- это не цепь, а полет, и если он действительно хочет жить, он может жить, и если он действительно хочет меня, то может провести со мной хоть тысячу таких ночей, как эта, а не та -единственная, ужасная ночь, навстречу которой он идет лишь потому, что она ждет его, эта жуткая ночь, и долгие годы манит к себе. Как сказать такому мужчине, что убийство ничего ему не даст, как ничего не даст эта кровь и эта боль, ведь это все равно что бежать сломя голову к концу, когда время и мир ждут нас здесь и зовут нас, чтобы ничего не кончалось, - надо только уметь их слушать, если бы он действительно, действительно смог меня услышать. Как сказать это мужчине, с которым тебе суждено расстаться?

-- Я уеду...

-- ...

-- Я не хочу оставаться... я уезжаю.

-- ...

-- Я не хочу слышать этот крик, я уеду далеко-далеко.

-- ...

-- Я не хочу его слышать.

Самое трудное -- это музыка, вот в чем суть, главное -- уловить музыку, способную передать эту близость, музыку и жесты, избавляющие от боли, когда уже нечем помочь, музыку, которая неощутимо перетекает в танец, а не в порывистый уход, перерастает в плавное движение к жизни и далеко за ее грань, оборачивается странным покачиванием души, целительным и убийственным, знающему этот танец гораздо легче, вот почему в такие минуты все влюбленные ищут эту музыку на дне слов и в прахе жестов и знают, что, набравшись смелости, они услышат ее в тишине, тишина и есть музыка, чистый звук, необъятная сердечная тишина, поляна расставания и усталое озеро в пригоршне короткой мелодии, известной во все времена и напеваемой вполголоса

-- Прощай, Элизевин.

Простой мотив.

-- Прощай, Томас.

Элизевин выскальзывает из-под плаща и встает. Нагое тело девочки хранит уютное тепло целой ночи. Элизевин берет свое платье и подходит к окну. Заоконный мир на прежнем месте. Можно учинить все что угодно -- он вечно будет на своем месте. В это трудно поверить, но это так.

Босоногая девочка. Поднимается по лестнице, входит в комнату, идет к окну, останавливается.

Холмы почивают от дел. Как будто перед ними никакого моря.

-- Завтра мы уезжаем, падре Плюш.

-- Что?

-- Мы уезжаем. Завтра.

-- Но...

-- Пожалуйста.

-- Элизевин... такие вещи не решаются с бухты-барахты... Сперва нужно отписать в Дашенбах... Они ведь не ждут нас каждый божий день...

-- Мы не поедем в Дашенбах.

-- То есть как не поедем в Дашенбах?

-- Не поедем.

-- Элизевин, давай поговорим спокойно. Мы приехали сюда, потому что ты нуждаешься в лечении. Чтобы вылечиться, ты должна войти в море, а чтобы войти в море, ты должна...

-- Я уже вошла в море...

-- Что-о?

-- Я больше не нуждаюсь в лечении, падре Плюш.

-- Но...

-- Я жива.

-- Господи... что, черт возьми, произошло?

-- Ничего... просто поверь мне... умоляю, просто поверь...

-- Я... верю тебе, но...

-- Тогда давай уедем. Завтра же.

-- Завтра...

Падре Плюш онемел, перебирая в руках свое изумление. Тысяча вопросов в голове. И он прекрасно знает, какой из них задать. Короткий, ясный, простой вопрос: "А что скажет твой отец?" Совсем простой. Но он-то обычно и теряется по ходу дела. Ищи потом ветра в поле. И пока падре Плюш занят поисками, его голос неожиданно изрекает:

-- Ну, и как оно... море? Элизевин улыбается.

-- Чудесное.

-- А еще?

Улыбка не сходит с ее губ.

-- В один прекрасный момент оно кончается.

Выехали чуть свет. Экипаж весело мчал по дороге вдоль берега моря. Падре Плюш отдавался на произвол тряски с тем же радостным смирением, с каким собирал вещи, прощался со всеми, еще раз прощался со всеми и нарочно оставил в таверне чемодан, ибо, уезжая, непременно следует запастись подходящим предлогом для возвращения. На всякий случай. Он не проронил ни слова до тех пор, пока дорога не повернула и море не начало удаляться. Ни на мгновение дольше.

-- Смею ли я поинтересоваться, куда мы едем, или это уже слишком?

Элизевин зажала в руке листок бумаги. Она мельком взглянула на него.

-- В Сен-Партени.

-- А что это?

-- Так. Одно местечко, -- сказала Элизевин, накрыв ладонью листок.

-- И далеко это местечко?

-- Дней двадцать пути. В пригороде столицы.

-- Дней двадцать? Нет, это безрассудство.

-- Смотри, падре Плюш, море уплывает.

-- Дней двадцать... Хотелось бы надеяться, что для подобного путешествия у тебя достаточно оснований...

-- Оно уплывает...

-- Элизевин, я, кажется, к тебе обращаюсь: зачем мы туда едем?

-- Затем, чтобы отыскать одного человека.

-- Трястись двадцать дней, чтобы отыскать одного человека?

-- Угу.

-- Черт, тогда это должен быть по меньшей мере принц, я не знаю, сам король, святой...

-- Примерно...

Пауза.

-- Это адмирал.

Пауза.

-- О Боже...

По вечерам архипелаг Тамал застилает густой туман. Он пожирает корабли и возвращает их на рассвете, запорошенными снегом. В новолуние вода в проливе Кадаум отступает, обнажая огромную отмель, усеянную говорящими моллюсками и ядовитыми водорослями. В сицилийском заливе потонул остров, а два других, не отмеченных на карте, всплыли неподалеку. В водах Драгара схватили жестокого пирата ван Делла; пират предпочел броситься в море на растерзание акулам, чем отдаться в руки офицеров королевского флота. С изнуряющей педантичностью адмирал Лангле продолжал собирать в своем дворце все мыслимые небылицы и немыслимые были, стекавшиеся к нему с морей и океанов. С неиссякаемым упорством его перо расчерчивало фантастическую географию неугомонного мира. Его мозг находил отдохновение в точной и незыблемой повседневности. Его жизнь разворачивалась тождественная самой себе. И неухоженным, почти смятенным, пребывал его сад.

-- Меня зовут Элизевин, -- сказала представшая перед ним девушка.

Его поразил этот голос: бархат.

-- Я знаю человека по имени Томас.

Бархат.

-- Когда он жил с вами, его звали Адамсом.

Взгляд адмирала Лангле затрепетал в темных глазах девушки. Лангле молчал. Он надеялся, что никогда уже не услышит это имя. Все это время он отгонял его от себя. В запасе у адмирала было несколько мгновений, чтобы не дать ему вернуться и снова изранить его душу и воспоминания. Он собирался встать и просить эту девушку уехать. Он даст ей экипаж. Денег. Все что угодно. И прикажет уехать. Именем короля, уезжайте.

Словно издалека до него донесся бархатный голос. Произнесший:

-- Позвольте мне остаться

Пятьдесят три дня и девять часов Лангле не мог понять, что заставило его в тот миг ответить:

-- Как вам будет угодно.

Он понял это однажды вечером, когда, сидя рядом с Элизевин, услышал ее ласковый голос:

-- В этот час женщины Тимбукту поют и любят своих мужчин. С лиц исчезают тени, и даже солнце скрывается, смущенное их красотой.

Лангле почувствовал, как непомерная и сладостная усталость прихлынула к его сердцу. Будто после многолетних скитаний, сбившись с пути, он наконец вступил на возвратный путь. Не оборачиваясь, он тихо проронил:

-- Откуда вам известна эта история?

-- Я не знаю. Но знаю, что она ваша. Эта и все остальные.

Элизевин провела во дворце Лангле пять лет. Падре Плюш -- пять дней. На шестой он сказал Элизевин, что это невероятно, но он забыл чемодан в таверне "Альмайер"; это действительно невероятно, но там остались важные вещи, там, в чемодане, одежда и, наверное, книга со всеми молитвами.

-- Как это наверное?

-- Наверное... ну, то есть наверняка, я вспомнил, она наверняка там, ты же понимаешь, я без нее никак не могу... эти молитвы, конечно, не бог весть что, но лишиться их вот так... тем более, что пути туда каких-то двадцать дней, подумаешь...