тогда кошелька у него не нашли. А в этот раз — вдруг да повезет? Вдруг да не вывернется?
Жаль только, она его казни не увидит, но за такое...
Она Фёдору даже простит что-нибудь. Такое... незначительное.
Аксинья догнала, тронула сестру за руку.
— Устя... с няней все в порядке будет?
— Да.
Это Устинья точно знала. Будет. Она постарается, и все у нее получится. Сказала же волхва, что сила Усте большая дана! Ну так пусть сила та на пользу ее любимым идет, и никак иначе!
— Устя... а кто это был?
— Не знаю, Асенька. Спросим сейчас. Скажи, дяденька, а как боярина зовут, который помог нам? Хочу за него свечку в храме поставить, да помолиться о здравии!
Филька хмыкнул.
— Неуж не узнали, барышни?
— Откуда бы? — изобразила святую невинность Устинья.
— Царевич то! Фёдор Иоаннович!
* * *
Михайла оглядывался по сторонам.
Незаметно, по-тихому. Как на ярмарке привык... нечистый его под руку толкнул, мошну срезать у дурачка. А видно ж его, такого!
Пришел, павлин щипаный, хвост распустил, шапка у него с малиновым верхом, собольей опушкой, сапоги такие, тятенька, небось, хозяйство продаст, так и то купить не хватит. Разве что один сапог!
Михайла уж навидался!
Он и сам не из простых свиней свинья, как-никак Ижорский. Только род-от у них многочисленный, одна фамилия и есть у Михайлы. А денег — нет, не дадут. Они ветка младшая, побочная, его отец и сам третий сын, и дед — четвертый, вот нынешнему боярину Ижорскому и получаются седьмая родня на кривом киселе. Сходить к нему, да попросить?
Ага, лучше и не вязаться.
Скажет еще, что ты его холоп, доказывай потом — да кому? За боярином сила, а за тобой что? У отца дом да мастерская крохотная, тулупами он торгует, сам товар возит, сам за прилавком стоит, братья по закупке крутятся, да по выделке шкур мамка и сестрицы ему помогают, где сшить, где чего еще...
Михайла в семейном деле не лишним бы оказался, да вот беда, руки у него быстрее головы завсегда были. Знал он за собой этот грех.
Вот вроде и не хочешь воровать, а руки сами тянутся. Там чуточку в свою пользу пересчитать, здесь копейку смахнуть...
Отец замечал — лупил Михайлу, да только проку с того не было.
Лупи, не лупи, отлежится и опять за старое. Мать плакала, сестры ревели, старший брат пинки да тычки отвешивал...
Все даром прошло!
Михайла и думать не стал, когда увидел на ярмарке скоморохов с медведем.
Тогда ему особо паршиво было, нещадно болела поротая задница, пел в желудке ветер, отец обещал, что вообще убьет, коли собачий сын хоть копейку украдет...
Мать ночью приходила, мазала синяки лампадным маслицем, чтобы быстрее прошло, причитала над сыночком. И как-то так получилось... дошли ее слова до мальчишки.
Денег у них нет. Кроме имени и нет у них, считай, ничего. Их теперь любой обидит. А ежели еще и слух об их семье пойдет, что нечисты они на руку... Михайле — что?
Он своровал, и не подумал. А она будет матерью воришки. Равно как Фенька, и Лушка. Кто на них тогда женится?
Михайла возьмет, да и уедет куда, он сейчас сам по себе, перекати-поле, а семья тут останется. И слава дурная о них пойдет, город-от маленький, и до боярина дойдет, а ведь фамилия у них с Михайлой одна, мало ли, что боярин сделает? Может, и вообще приказать засечь мальчишку на площади... а им тогда только с места сниматься, а куда, с малыми детьми? Пропадут они из-за вороватого сына, как есть — пропадут. Всю семью он изведет напрочь.
Михайла это понял.
И ушел.
Попросился со скоморохами, те и взяли мальчишку. А что? Смышленый, смазливый, с бойким языком — чего еще надобно? Кормили, конечно, впроголодь, зато ремеслу учили.
Чему только Михайла не научился за тот год, который по городам ходил! Пожалуй только одному — честно жить.
Он бы и еще со скоморохами походил, да случился... случай. Так он о нем и думал.
Скоморохи, они ведь и разбоем не брезгуют, когда придется. А Михайла...
Не боялся он крови, и мертвяков не боялся. И когда увидел, как невинных людей жизни лишают, не дрогнул. А потом ночью и призадумался.
Оно, конечно, по-разному бывает. И скоморохов гонят, и побить могут, и не заплатить — дело обычное. А только все ж не вешают их без всякого суда.
А вот разбойников, татей придорожных — вешают. Где поймают.
Оправдание?
А какое тебе, тать, оправдание? Вот осина, и Господь милостив. У него и разберешься.
Жить Михайле хотелось. И хорошо жить, и подольше. Так что...
Утаил он часть добычи от дружков, да и пустился в бега. Хотя кто его там искал? Кому он нужен?
Может, кинься мальчишка куда-то в глушь, и нашли бы его легко. Но Михайле хотелось не этого. Ему хотелось блеска и роскоши, а где их можно найти?
Только в столице.
Древняя Ладога принимала всех, приняла она и беглеца Михайлу.*
*- у автора все же не Россия, а Росса, чуточку альтернативная. А Ладога — говорят, она была некогда столицей Руси. Прим. авт.
Много где за пару лет успел поработать расторопный мальчишка. Торговать вразнос бегал, в трактире прислуживал, у лошадиного барышника коней чистил... всего и не перебрать.
Приворовывал, конечно, куда ж без того. Но осторожнее стал, материны слова помнил крепко.
Дурная слава далеко пойдет! Нельзя ему, чтобы поймали, а коли уж случится, надо любое другое имя называть.
Покамест не ловили.
Только вот сегодня неудачно получилось. Он-то сделал все чисто, да один из холопьев заметил, что у хозяина мошны нет. Крик поднял, и на Михайлу показывает. Пришлось бежать.
Хорошо еще на пути старуха с девками попалась, одной из них Михайла улов и скинул. До второй не дотянулся. Та к старухе сразу кинулась, а потом таким взглядом Михайлу подарила из-под ресниц...
Словно плетью поперек хребта ожгла. За старуху, что ли, рассердилась?
И потом — удача!
Что Михайла, дурак, что ли? Сразу-то он царевича Фёдора не узнал, понятно. А вот потом... не царевича он приметил, а одного из его сопровождающих. Кто ж на Ладоге не знал Данилу Захарьина?
Обычно-то вдовой царицы брат себя иначе вел, шумел, наперед лез, внимание к себе привлекал. Оно и понятно, накушался во времена оны кашки из лебеды, а теперь денег у него — хоть лопатой греби. Вот и старается он свое худородство
