золотым шитьем закрыть.
Не получается, конечно.
Но знать о нем вся Ладога знает.
А тут он стоит смирнехонько за правым плечом у парня, наперед не лезет, не шумит, не требует ничего... ну и кого он так выгуливать может? Только Фёдора Ивановича, ясно же! И по лицу там видно... кто царицу вдовствующую хоть раз видел, тот сразу поймет.
Михайла, вот, один раз сподобился, когда она на богомолье ехала, сразу ясно, чей тут сынок. Вот он, весь, как есть.
И губы такие же, маленькие, и глаза колючие, и лоб невысокий, только царица даже старая, а красивая, а этот... нос вот, как цаплин клюв, волосы жидкие, прыщи по всей личности.
Смотреть не на что.
А смотреть надо бы.
Михайла уже решил для себя, что надо бы постараться стать поближе к царевичу. А что?
Местечко сытное, вольное, опять же, и он не из холопьев каких! Он — Ижорский! Его предки с государем Соколом на Ладогу пришли!
Холоп Сенька оказался не гневливым, да и болтливым, стоило Михайле ему поклониться пониже, да и попросить уму-разуму научить, тот и согласился посидеть вечерком, за кувшином с хмельным медком. А уж что в тот мед подсыпать, Михайла знал.
А пока шел рядом, потихоньку, и очень старался не привлекать к себе внимания.
Интересно, куда они идут, и что там будет?
* * *
Дом, в который занесли обеспамятевшую няньку, был бедным и не слишком чистым.
Устя не обращала на это внимания. Не до того ей, чтобы тараканов пересчитывать. Она шла рядом с няней, держала ее за руку, уговаривала, как маленькую.
— Все хорошо, нянюшка, все в порядке, сейчас ты в себя придешь...
А еще...
Как уж там работал подарок Живы, ее сила, она не знала. Просто чувствовала тепло в руке, словно на ее ладони горел ровный теплый огонек. И часть этого тепла переливалась в нянюшку, успокаивала, разбегалась по жилочкам... Устя теперь могла сказать, и что случилось.
Когда этот шпынь Михайла няню оттолкнул, та навзничь полетела. И спиной о землю ударилась. Сильно.
Вот у нее дыхание и зашлось, бывает такое. Когда ни вздохнуть, ни выдохнуть... хорошо еще Устя рядом была. Смогла сердце подтолкнуть, грудь успокоить. Теперь нянюшка полежит день-другой, да и обойдется потихоньку. И домой ее можно будет доставить со всем бережением. А если б рядом никого не оказалось, от такого удара и умереть можно.
— Ох и будет нам беды, Устенька, — подала голос няня.
Устя только рукой махнула.
— Пусть хоть розгами меня высекут за дурную затею, лишь бы ты не болела.
У няни и слезы на глаза навернулись.
Понятно, боярских детей ты воспитываешь, на руках качаешь, как родных любишь, а то и пуще родных, сердцу ж не прикажешь. Но знать, что и тебя в ответ любят?
Не просто прибегают 'няня, я тебя люблю, дай яблочко', не подольститься пытаются. А вот так, считают, что ты важнее любых неприятностей?
За такое и удариться было не жалко. Хотя и спина до сих пор болела, и голова кружилась, и подташнивало. С каждой минутой все меньше и меньше, то и понятно. Дарёна не неженка какая, отлежится, да и встанет. *
*- при ударе о землю спиной и затылком Дарёна получила легкое сотрясение головного мозга и сильный ушиб спины. Плюс обморок. Могло бы плохо закончиться, прим. авт.
— Батюшка твой гневаться будет.
— Пусть гневается. Справедливо все, я виновата. И сама захотела на людей посмотреть, и тебя с собой потянула. Плохое могло случиться.
— И мне достанется, — протянула рядом Аксинья.
Устя погладила ее по плечу.
— Тебя и вовсе ругать не за что.
— Заодно с тобой высекут. Зря я только тебя послушала...
Устинья отмахнулась.
Высекут, не высекут... да какое это имеет значение? Порка — боль, и только. А тревога за близкого человека? Которого ты сегодня потерять могла?
Не приходит это в голову Аксиньи?
Устя посмотрела на сестру, и головой покачала.
Не приходит. И сама она не умнее была.
— Асенька, ты попроси у хозяйки ведро с водой, да тряпку какую. И Дарёне примочку положить не мешало бы, да и нам с тобой умыться? Чай, чумазые, как два поросенка?
Вот это у сестрицы мигом отозвалось.
— Сейчас, Устя. Попрошу.
Только подол и мелькнул.
— Петруша, ты сейчас домой к нам беги, скажи, что толкнули нянюшку в суматохе, повозка нужна, ее домой довезти.
— Да ты что, боярышня! Кто ж мне его даст!
Устя задумалась.
Действительно, если б она упала, или Аксинья, ну так сто бед, один ответ. Все равно порки не избежать.
— Так ты скажи, что я упала.
— Боярышня, а как узнают, что солгал я, тогда меня высекут.
Устя стиснула зубы.
Вернулась Аксинья с ведром воды и парой тряпок. Обмакнула одну из них в ведро, и принялась стирать с лица мел и свеклу.
Устя молча макнула в ведро вторую тряпку, положила на голову няни прохладный компресс.
— Полежи так, нянюшка. Я все устрою.
— Устенька...
— Няня, лежи и не спорь. Ты обо мне заботилась, теперь я о тебе буду.
Дарёна замолчала. Под тряпкой и видно не было, как у нее слезы потекли. А Устя развернулась к холопу.
— Вот что, Петенька. Ты порки боишься?
— Боюсь, боярышня.
— А я тебе обещаю, сделаю так, что тебя вообще продадут! Понял?!
Говорила Устя весьма выразительно. А размазанный грим и вообще сделал ее страшной. Петя даже икнул, когда на него чудное видение надвинулось. Волосы рыжие чуть не дыбом стоят, глаза сверкают, как у заморской тигры. Того и гляди — когти выпустит!
— Боярышня, я ж...
— Бежишь к нам на двор, и чтобы мигом колымага здесь была. Лучше б телега, но в ней растрясет. Мигом обернулся! Тогда пороть меня будут, а не то — тебя.*
*- колымага — не ругательство. Это тюркское слово означало 'большая повозка', а как транспорт — безрессорную закрытую телегу шатрового типа с кожаными пологами, закрывающими оконные отверстия. В Оружейной палате такая стоит. Подарена Яковом 1 Борису Годунову. Прим. авт.
— Не мучай холопа, боярышня, — послышался голос с порога. — Сейчас прикажу, мигом колымага будет. Только скажи, куда отвезти няньку твою.
Устя повернула голову к двери. И едва зубами не заскрипела.
Чтоб вам... чтоб вас... да каким же черным ветром вас сюда всех занесло?!
Тут и Феденька, муж опостылевший, и дядюшка его, плесень хлебная, и... Жива-матушка, почему этого-то не казнили?! Вот неудача-то! Она уж было понадеялась, ан нет! Жив Михайла, стоит среди свитских, на Устю смотрит.
