Читаем без скачивания Кто есть кто - Фридрих Незнанский

По закону, кажется, Паркинсона, каждый человек стремится достичь своего уровня некомпетентности, то есть поднимается по служебной лестнице до тех пор, пока не достигнет потолка, выше которого уже не прыгнуть. Варнавский своего потолка еще не достиг, но как человек здравомыслящий он полностью отдавал себе отчет в том, что живет в стране с крайне неустойчивой экономической ситуацией. А значит, будь он хоть семи пядей во лбу, удержаться в кресле главного банкира России надолго ему не удастся. Но, сидя на кассе, надо ковать железо. И он его ковал.

Всю дорогу в Бутырку я размышлял – сказать Зое-Вере об убийстве ее подруги или промолчать? С одной стороны, это может быть для нее слишком тяжелым ударом. Кроме того, я так и не выяснил, где находится ее сын. Но с другой, если она что-то утаивает от меня, это известие может послужить толчком к тому, чтобы она начала говорить правду. Вот Александр Борисович наверняка бы выбрал второе. В интересах дела. С другой стороны, у меня как у адвоката теперь и задачи и цели другие. Не засадить, а вытащить. Не доказать вину, а опровергнуть доказательства…

В тюрьму я явился, так ничего и не решив.

Она вошла в кабинет для допросов и сразу же вопросительно посмотрела на меня. Я заметил, что на этот раз она попыталась хоть как-то привести себя в порядок перед беседой со мной: дыры в халате были аккуратно зашиты, волосы собраны в пучок на затылке, и даже желтое пятно под глазом не так бросалось в глаза под слоем пудры.

– Пока никаких известий, – развел я руками.

– А Ленка? – спросила она, как будто прочитав что-то у меня на лбу.

Я вздохнул:

– К сожалению, обрадовать мне вас нечем. Лена Филимонова была вчера убита в своей квартире.

Она закрыла лицо ладонями и беззвучно зарыдала.

Рита дружила со многими женщинами из их камеры, в основном такими же, как сама, тридцати – сорокалетними приезжими бабами, торговками с оптовых рынков, челночницами, попавшимися на различных торговых махинациях. Постепенно они подружились и с Верой, и, хотя эта «дружба» выражалась лишь в том, что Веру больше не оттирали в конец очереди при раздаче обеда или что ее окликали по имени, все равно ей это было приятно. В быту это были простые бабы без всяких уголовных черт и заморочек, они и в тюрьме пытались наладить житье, постирать что-нибудь, сготовить. Одной из них принадлежал тот самый кипятильник, поразивший Веру в день ее возвращения из карцера в шестнадцатую.

Собравшись в кружок на Ритиных нарах, они курили, играли в карты в дурака и «секу», обменивались кулинарными рецептами, рассказывали о своих болезнях, о своих детях, хором перемывали косточки своим мужьям, и порой Вере казалось, что она встретилась с этими тетками где-нибудь на сельхозработах в родном поселке. Вера пересказывала по их просьбе длинные бразильские сериалы, потом перешла на «Петербургские тайны», рассказала романы «Граф Монте-Кристо», «Джен Эйр» и «Поющие в терновнике»…

– Ну, пусть артистка что-нибудь расскажет, – просили ее по вечерам сокамерницы. – У тебя интересно все так получается, Верка. Душевно.

Однажды в их камеру подсадили новенькую.

Вера сразу обратила на нее внимание, впрочем, остальные тоже, но Вера особенно. Теперь, чувствуя себя «старожилкой», она со стороны хотела понаблюдать, как ведут себя другие, попав в камеру, и сравнить свое поведение с ними.

Молодка, которую однажды утром ввели в шестнадцатую двое контролеров, явно была с Кавказа – крашенная под блондинку, лет двадцати восьми, невысокого роста, с пышным задом и золотыми зубами. Она не растерялась у двери, переминаясь с ноги на ногу со своим мешком в руках. Едва переступив порог камеры, она сразу же деловито вышла вперед, окинула взглядом женщин, сразу выбрала из общей массы своих, перекинулась с ними парой фраз на своем языке и, получив, видимо, согласие, полезла к ним на верхние нары. Там она первым делом свела с землячками дружбу, раздав им чай, сигареты и рафинад из своего мешка. Затем переоделась в спортивный костюм и майку, а юбку, кофту и джинсовую куртку бережно сложила в мешок, перевязала волосы блестящей косынкой и вскоре, совершенно освоившись, уже сидела по-турецки на верхних нарах, болтала на своем языке с землячками, хрипло смеясь и время от времени вкрапляя в свою речь русские слова.

– Смотри ты, какая скорая. Сразу видно, что не в первый раз, – шепотом отзывались о новенькой в Ритиной компании.

– Эти черные всегда за своих держатся.

– Что ж, и правильно делают.

Вечером, когда Вера, по обычаю, играла в карты, рассказывая Рите и ее подругам очередную порцию «Петербургских тайн», она обратила внимание на то, что новенькая почему-то все время смотрит в ее сторону, и смотрит недоброжелательно. И хотя Вера за это короткое время научилась приспосабливаться к разным людям, на этот раз она не могла понять, что в ней так раздражает неизвестную?

После раздачи ужина новенькая неожиданно подошла к Вере и, уперев руки в бока, что-то с возмущенным видом начала выговаривать ей на своем языке. Вера удивилась.

– Я не понимаю, – пожав плечами, сказала она.

– Иди-иди, чего прицепилась, – беззлобно махнула на новенькую рукой Рита.

Молодка ушла к своим, и Вера слышала, как она быстро лопочет о чем-то с землячками, повторяя с возмущенным видом ее слова «я не понимаю».

– Чего это она от тебя хотела? – удивленно спрашивала Рита у Веры. – Знакомая, что ли, твоя?

– Нет.

– А чего ей тогда показалось?

– Не знаю. Может, она меня перепутала с кем-нибудь?

– Черт ее знает. Ишь, так и зыркает на тебя. А ты точно не понимаешь, что они там трещат?

– Откуда? Я же всю жизнь в России жила. Мало ли, что у меня отец был нерусский!

Рита уже знала из рассказов Веры и про ее детство, и про то, как она жила в Москве, поэтому только рукой махнула – мол, ну и плюнь, забудь. Однако у Веры уже засосало под ложечкой неприятное предчувствие беды.

С той самой поверки, когда в списке заключенных шестнадцатой камеры мелькнула фамилия Удоговой, ничто больше не напоминало Вере о ее двойственном положении. Ни Рита, ни другие женщины не расспрашивали ее, почему на той поверке она вдруг устроила истерику из-за фамилии? Рита знала с Вериных слов, что отец у нее был кавказец и что Кисина – это ее фамилия по мужу, но какая у Веры была фамилия до замужества – она не спрашивала, да и зачем? Здесь люди не особенно лезли в душу друг другу. Рассказала о чем-то сама – ладно, промолчала – никто за язык не тянет, не на допросе… Если кто из сокамерниц и вспоминал за спиной Веры ту ее истерику, кончившуюся карцером, то на расхождение в фамилиях внимания не обращали. Ну мало ли? По паспорту может быть Кисиной, а в метрике и в других документах, которые после свадьбы не успела поменять, может остаться девичья фамилия, хоть та же Удогова. Делов-то…

И сама Вера старалась не заострять внимания на путанице в фамилиях. Почему-то ей казалось, что, чем меньше посторонних людей будет знать об этой путанице, тем скорее этот вопрос разрешится. Да и зачем рассказывать посторонним о своих проблемах? Ведь и Рита, и остальные женщины, до сих пор неплохо относившиеся к Вере, – все они простые торговки, все сидят за что-то, справедлив тот закон, который они нарушили, или не совсем справедлив, но они хоть знают, за что именно сидят. Поверят ли они, что Вера оказалась в тюрьме «случайно», что она – жертва какого-то невероятного стечения обстоятельств? Вряд ли. Никогда. Скорее даже, они заподозрят в ней опытную авантюристку, профессиональную мошенницу, и тогда уже вряд ли будут относиться к ней как к своей: более-менее сочувственно и дружески.

Нет, пока Вера сама не понимала, как и почему она оказалась в тюрьме, ей нечего было и думать об этом рассказывать. Ложь всегда выглядит правдоподобнее, чем правда. Жизнь научила Веру подражать и приспосабливаться, как хамелеон, к окружающим людям и обстоятельствам, и здесь, в Бутырке, она чувствовала – будет лучше, если она затеряется в общей массе, станет невидимкой и так дождется своего часа. Возможно, это сработал подсознательный инстинкт самосохранения.

Но с появлением в камере этой новенькой жизнь осложнилась. Вера была уверена: она что-то знает про нее. Что именно? И про кого именно – про настоящую Веру Кисину или же про ту мифическую Удогову, постоянно встающую у Веры на пути? На этот вопрос она не могла ответить, но чувствовала: новая кавказка видит ее сквозь ту защитную оболочку, под которой Вера скрывалась до сих пор. Она видит ее насквозь, как бы Вера ни пыталась затеряться между другими сокамерницами. Почему-то защитная оболочка, до сих пор успешно скрывавшая настоящую Веру от окружающих, на эту новую кавказку не действует…

Вера затаилась, как мелкая тварь под гипнотизирующим оком всевидящего хищника. Она не могла от него ни убежать, ни укрыться. Оставалось только ждать, когда хищник первым нанесет удар, и быть готовой к нему.