Читаем без скачивания Кто есть кто - Фридрих Незнанский

– Да насвистела она вам все! А вы и поверили, как дуры. Как же, дикторша! По телику выступала. А что она тут делает? Она говорила тебе, за что ее взяли, а?

– Нет. Говорила, что с работы прямо привезли, а сама в каком-то халате. Я еще думала, что на ней за халат, может, ее тут в больницу ложили? Не знаю.

– А она что сама говорит?

– Ничего говорить не хочет, молчит.

– Гони ты ее! – донесся до Веры чей-то горячий сердобольный шепот. – Тоже мне! Пригрела спиногрыза, прикармливала еще. А кто она вообще такая, откудова взялась? Ты знаешь?

– Во-во! Вообще не известно, что за человек, что она тут делает? А чего она именно к тебе прицепилась? Смотри, Ритка, как бы потом тебе из-за нее хуже не сделалось… Ты с ней о чем-нибудь таком говорила? Она тебя спрашивала?

– Вроде бы нет.

– А ты вспомни, вспомни…

Вера безучастно слушала голоса над собой, не испытывая ни малейшего волнения от того, как решится ее судьба.

Она думала о той чеченке, точнее, о том, что эта чеченка знает о ней? И о ком – «о ней»? Знает ли чеченка о настоящей Вере Кисиной или о той мифической Зое Удоговой, вставшей на пути Веры как стена, которую ни обойти, ни перепрыгнуть?

«Вот подошел момент, когда эта Удогова стала врастать в меня всей кожей», – говорила про себя Вера.

Мысли ее текли так свободно, будто существовали сами по себе, отдельно от ее измученного тела. Они скользили по поверхности сознания, разворачиваясь перед Верой в ряд ярких картин. Она не думала – казалось, она слушала собственный голос, звучащий в голове. Голос, говорящий: «Вот и началось. Она врастает в меня все глубже. Сначала она была только рядом. Она приближалась, приближалась, потом слилась со мной воедино, соединилась со мной, тело с телом, клетка с клеткой. Но я еще чувствовала внутри – себя. Внутри я знала, что я – это я, а она – это она, и чувствовала, где между нами граница. Теперь я ничего не чувствую. Может быть, я уже стала ею. Завтра меня выпустят за ворота в пропахшем мочой ватнике, и я пойду на все четыре стороны со справкой на руках, в которой рядом с моей фотографией будет написана ее фамилия – Удогова, Зоя, уроженка какого-нибудь Гудермесского района Чечни… Куда я пойду? Домой? И что я там увижу? Опломбированную дверь. Да, дверь, крест-накрест заклеенную полосками бумаги в лиловых печатях с болтающимися сургучными пломбами. Потому что (и как это я раньше не знала об этом?!) Вера Кисина для всех исчезла. Должна была исчезнуть, чтобы здесь могла возникнуть Зоя Удогова. Что произошло с Верой Кисиной в том, параллельном мире, окружающем Бутырскую тюрьму? Сгорела ли она в машине в автокатастрофе или погибла при взрыве газа в кухне ее квартиры, и теперь ее свежая могила на каком-нибудь Митинском или Котляковском кладбище начинает покрываться первой весенней травой? Но только там, в Москве, ее нет, не может быть, потому что я – здесь, но я стала другой… Я стала Зоей Удоговой».

Опять запищал мобильный.

– Привет, мой птенчик! – замурлыкал в трубке голосок Зои. Слова звучали несколько невнятно, и на минуту Варнавскому показалось, что из трубки исходит явственный запах алкоголя. Кроме того, речь заглушал шум чьей-то посторонней болтовни и приглушенные выкрики крупье. – У меня на сегодняшний вечер грандиозные планы – хочу проиграть миллион… новыми.

– Что празднуешь? – вяло поинтересовался Варнавский. Зоя довольно давно и прочно заняла место жены в его опустевшей с отъездом Герды постели. Но появившаяся в последнее время ее привычка каждый вечер напиваться в стельку его, мягко говоря, нервировала.

– Я еще не решила. Тут столько всего накопилось… Второе рождение у меня, о сестре вспомнила… единоутробной, джигиты опять стреляют, взрывают что ни попадя…

– Ты в своем уме, вокруг же люди! – Варнавский был просто взбешен.

– Ой-ой-ой! Какие мы подозрительные, – запричитала Зоя, – О'кей, золотко, уединяюсь.

Варнавский услышал, как она пробирается сквозь толпу, извиняясь направо и налево, затем каблучки неровно зацокали по мрамору, скрипнула дверь.

– Прием, прием. Я в комнате для девочек. Теперь можно сказать, как жутко я по тебе скучаю?

– Скажи.

– Ску-у-учаю!!! – заревела она.

– Аналогично.

– Значит, так. Я щас приеду, и мы с тобой устроим любовь по-французски прямо на твоем рабочем столе. – Она на минуту задумалась. – Нет, лучше ты приезжай, и мы проиграем твою зарплату, а? Мы ведь теперь богатенькие.

– Еще нет, – отрезал он, стараясь не дать ей наговорить лишнего, – и тебе лучше пойти домой и лечь спать, по-моему, на сегодня уже достаточно. И к тому же не мешало бы тебе вести себя осторожнее. Мы же договаривались, киска. Ты мне обещала, помнишь? Поменьше появляться в… ну, в подобных местах, где, как ты говоришь, тусуются всякие джигиты. Я хоть и председатель Центробанка, но всему же есть границы…

– Ну вот, начинается, – заныла та, – какой же ты все-таки зануда.

– Я тебя прошу, дорогая, веди себя скромнее. Хотя бы до тех пор, пока все не устаканится. Пойди в приличное место, где нет подозрительных типов, где тебя никто не знает.

– Да, сэр. Слушаюсь, сэр. Сейчас пойду в Третьяковскую галерею. Разрешите выполнять?! – неожиданно отрапортовала Зоя.

«Черт побери, – с тоской подумал Варнавский, – у нее хватит мозгов в таком виде притащиться в музей. И конечно, устроить там очередной дебош…»

Вдруг послышался шум, крики и звон разбитого стекла.

– Зоя, что там у тебя происходит?

– Ой, тут такая драчка, так здорово, я просто умираю от желания кого-нибудь побить! Пока, птенчик, я подерусь немножко и перезвоню, ладно?

Варнавский открыл было рот, чтобы выразить свое возмущение, но в трубке уже звучали короткие гудки…

И во вторник утром ударная волна от взрыва в Чечне еще не докатилась до Центробанка. Никто не поднял Варнавского звонком среди ночи, Президент не вызвал с утра на ковер, правительственная комиссия не изменила тему заседания. Всех волновали в основном политические мотивы акции в Чечне, а не ее экономические последствия.

Привычно разобрав внушительную стопку ежедневных утренних бумаг и решительно отодвинув в сторону рутинную составляющую, то есть все, кроме единственной докладной записки, Варнавский бегло изучил ее содержание. Ничего непредвиденного бумага не содержала. Оплата контракта строительных работ на нефтепроводе в Чечне, результаты которых уничтожены взрывом, и страховые выплаты по случаю гибели уникального оборудования, принадлежащего немецким партнерам.

В масштабах страны – не о чем говорить, копейки. Точнее, Варнавский прикинул цифры в уме: «Будем считать, что каждый житель России потерял сегодня по шестьдесят одной копейке и не заметил. А я их все нашел. Мелочь, а приятно».

В этот момент Варнавский особенно остро осознал, что его пребывание в нынешней должности не вечно, даже более чем. К сожалению, подобные мысли не отменяют необходимости работать. Не подавать же, в конце концов, в отставку с формулировкой: а ну его совсем, надоело, наворовался ужо здесь! Он взял себя в руки: «Итак, господин председатель Центробанка, пора предаться исполнению служебных обязанностей…»

Автора докладной Варнавский смог вызвать к себе только в половине первого. Тот не скрывал беспокойства.

– Матвей Яковлевич! Дело пахнет скандалом!

Он принялся в лицах пересказывать содержание записки, будучи абсолютно уверенным, что шеф, поглощенный важнейшими государственными заботами, заглянул в нее одним глазом.

– Все, что нажито непосильным трудом… – пробормотал Варнавский себе под нос.

– Что вы говорите?

– Я говорю: вы правы. Предпосылка для скандала налицо. Подберите все необходимые документы и составьте расширенную докладную записку следующего содержания. Во-первых, сложившаяся ситуация – результат крайне неблагоприятного стечения обстоятельств, предвидеть которые было невозможно. Во-вторых, сравнение понесенного ущерба с прогнозируемой прибылью от реализации данного проекта. В оценке прибыли не скромничайте. В-третьих и в главных, классифицируйте все решения по сделке в соответствии с тем, кто их принимал. Бумаги без наших подписей отмечайте особо. Чтобы не нести большую ответственность, нужно разделить ее на большое число ответственных…

Отпустив подчиненного, Варнавский позвонил Герде, но она, кажется, не слишком обрадовалась.

– Я полагала, ты позвонишь вчера.

– Ты, очевидно, отвыкла от России. Здесь ни на кого нельзя положиться, кроме меня. Но и я не господь Бог и даже не его местный представитель.

– Спроси, как мои дела.

– Я думаю: твои дела – лучше некуда.

– Когда я сама это почувствую?

«Через три банковских дня!» – хотел рявкнуть Варнавский. Экс-супруга слишком уж откровенно наседала. Понятно – немецкая аккуратность. Но в ее настойчивости он скорее усматривал элементарную оголтелую жадность.

– В естественные сроки, meine liebe Frau.