секунду: Лия стояла передо мной, завернувшись в атласный белый домашний халат, а ее волосы были замотаны полотенцем.
– Что случилось?
– Смотри, – я замерла у ее комнаты и передала коробку и записку. Она не взяла, переводя взгляд с меня на коробку. – Это от Джоны.
– Да, – фыркнула она, изображая черствость. – Я заметила, когда возвращалась домой.
– Заметила? – непонимающе переспросила я. – Почему тогда не принесла ее сама?
Выражение ее лица не изменилось. Оно оставалось пустым, непоколебимым и апатичным, как у человека, который смирился со своим существованием, но не планировал как-то им распоряжаться.
Она не забрала коробку, потому что иначе пришлось бы принимать решение.
Я знала свою сестру.
Отчасти Лия хотела пойти с ним на свидание, но больше беспокоилась, что Джона пригласил ее из жалости.
Или потому, что задумал какую-то изощренную шутку.
Или, может быть, самый жестокий удар из всех – то, что он пригласил ее как друга.
– Лия…
Она покачала головой.
– Хватит, Шарлотта. Хорошо?
Она закрыла дверь, и в тот же момент на мой телефон пришло сообщение.
Джона: Я видел, как ты взяла подарок. Все хорошо?
Мой ответ: :/
Я разорвала коробку ногтями. Он подарил Лии красивый чайник с набором двух одинаковых цветочных чашек.
В верхнем углу коробки красовалась красная этикетка: «Треснуто».
И еще одна этикетка, но зеленого цвета: Полная цена.
У меня защемило в груди, когда я расшифровала не такое уж тонкое послание, которое он пытался ей передать. Глубоко вздохнула, схватила телефон и снова написала Джоне.
Я: Эй, Джона?
Джона: А?
Я: Пожалуйста, не сдавайся. Ее стоит подождать.
Глава двадцать третья
= Тейт=
– Мне нужна ссуда.
В десять часов вечера Терри прислонился к моему дверному косяку, почти такой же желанный, как пылающий пакет собачьего дерьма. Он пах не намного лучше, чем упомянутый пакет. Мочой, дешевым алкоголем и своей неминуемой кончиной, придававшие ему исключительный аромат борделя девятнадцатого века.
В прошлом году его нос приобрел постоянный красный оттенок как у Санта-Клауса, и я задумался, сколько раз ему приходилось опускаться на дно, чтобы, наконец, понять намек. По моим подсчетам, за последнее десятилетие это случалось минимум шесть раз. Очевидно, камень не был достаточно твердым материалом, чтобы остановить его от падения в пропасть саморазрушения. Он был настолько пропащим, что я удивился, как мы еще находимся в одной и той же атмосфере.
Я привалился плечом к стене и, лопнув щеки, постучал пальцем по виску. Бум.
– Очень смешно, – он отшатнулся. – Мне нужна помощь.
– Просвети меня, пожалуйста, почему ты считаешь, что меня это волнует?
– Ты мой сын.
– Верно. Твой сын, который уже платил за тебя аренду последние пару лет. Найди работу, Терри. Я не социальная служба. Хватит просить у меня денег и бросать детей у моего порога, когда становится совсем туго.
Я захлопнул дверь у него перед носом. И услышал еще один стук в сопровождении громкой отрыжки.
Черт возьми, черт возьми.
Откровение: я не самый беззаботный парень.
Сегодня у меня было особенно кислое настроение. Одна из пациенток родила на шестом месяце мертвого ребенка. Она с таким трудом пыталась забеременеть, и это стало ее последней отчаянной попыткой. Этот ребенок должен был стать ее «радужным младенцем»,[16] рожденным с помощью ЭКО.
В прошлом месяце ей исполнилось сорок пять. После того как она родила ребенка, голубого, маленького и без пульса, свернувшегося калачиком, мы оба понимали, что это значит. Для этого пациента все было кончено. Мечта всей ее жизни не осуществилась.
Когда я вышел из операционной, швырнув медицинскую маску в мусорное ведро, меня ожидал ее муж. Он смотрел в окно высокого здания, и я знал, о чем он думал. Знал, потому что те же мысли крутились в моей голове на протяжении нескольких месяцев после того, как Келлан покончил с собой.
Дверь уже стали пинать.
Нахмурившись, я снова ее открыл.
– Что?
– Ты знаешь… – он протиснулся мимо меня, толкнув в грудь, и, пошатываясь, вошел. Я мог бы надрать ему задницу одним пальцем, но все равно его впустил. Ни к чему, чтобы завтра утром об этом сплетничали соседи. – Можно подумать, ты, по крайней мере, будешь немного больше раскаиваться в убийстве единственного сына, который для меня что-то значил.
Снова завел старую пластинку. Я чувствовал себя ответственным на все сто за случившееся с Келланом. И носил этот груз каждый день. Но если Терри думал, что его ахинея из психологии для первого класса на мне сработает, то, он, похоже, забыл, что эмодзи, которое тошнит зеленой слизью, я ставлю выше его суждения.
– Видишь ту дыру, через которую ты прошел? Это называется дверью. Вот через нее же и выйдешь, – я развернул его в другую сторону, выталкивая наружу.
Он развернулся с удивительной ловкостью, сжимая ткань моей рубашки, и кинулся вперед, так что мы оказались нос к носу.
– Меня хотят вышвырнуть из квартиры, понимаешь? – меня окутало его зловонное дыхание, насыщенное алкогольными парами. С тех пор, как он допустил просрочку по ипотеке высотного кондоминиума в Центральном парке, который никогда не мог себе позволить, его выселяли в шестой раз. – Я стану бездомным.
– Умерь аппетиты. Переезжай в Бруклин. Я больше не стану оплачивать тебе квартиру.
Как бы то ни было, единственная причина, по которой я до сих пор платил Терри за квартиру, заключалась в том, что я знал, что в противном случае мне придется терпеть его задницу на своем диване. Идти ему больше некуда. Оказывается, без денег, контрактов на фильмы и престижа женщины не так уж стремились делить с ним постель.
Мне нравилось мое уединение. А еще нравилось не делить крышу с человеком, которого я ненавидел чуть меньше, чем Гитлера.
– Я не могу, – он немного потерял равновесие, отшатнувшись назад, а потом снова качнулся в сторону моего лица. – У меня на счете двести тридцать баксов.
– Время воспользоваться своими сбережениями.
– У меня нет сбережений. Опустошил их все на прошлой неделе, – он икнул, рухнув на мой диван и чуть не потянув меня за собой. Терри закинул руку за голову. – Может, пришло время отказаться от квартиры.
– Думаешь?
Он рыгнул. Черт, как утонченно. Никак не пойму, и чего он остался без женщины. Закинув ногу на подлокотник дивана, Терри добавил:
– У тебя есть свободная комната.
– Нет, – я стоял в гостиной, положив руки на талию и полностью осознавая, что только светский этикет, остатки моего здравомыслия и небольшая вероятность получить от него проигрышный иск, поданный в надежде финансировать его пристрастие к таблеткам, мешает мне надрать ему задницу.
Терри убрал руку от лица и хмуро на меня поглядел.
– Что значит «нет»? А как насчет комнаты Келлана?
– Туда никто не заходил уже четыре года. И твоя жалкая задница этого не изменит.
Он тихо присвистнул, качая головой.
– До сих пор, да? В его комнате, должно быть, запашок тот еще.
– От тебя тоже.
– Ну же, сынок. Мне нужно где-то спать, – меня приводило в ярость, что он всегда пользовался словом «сынок», когда ему что-то было нужно. Честно говоря, настроение у меня становилось дерьмовым только от того, что он просто дышал.
– Как насчет улицы?
Я неторопливо направился к кухне. Я жил в маленьком доме, всего полторы сотни квадратных метров, и отчаянно нуждался в ремонте. Это стоило чертовски дорого, здание находилось прямо в центре города, на одной из самых живописных улиц Нью-Йорка.
Я был довольно молод и глуп в то время, когда забрал к себе Келлана, и возлагал большие надежды на то, кем мы станем. Я планировал поработать на этом месте, а позже переехать в частный сектор. Снести стены. Начать с нуля. Создать эдакое холостяцкое гнездышко для нас с Келланом.
Потому теперь я ни за что бы не стал тут что-то менять. Особенно, когда комната Келлана до сих пор оставалась нетронутой. В точности, как он ее оставил.
– Ты должен двигаться дальше, – голос Терри поплыл по комнате, как зеленое ядовитое облако.
– Я и двигаюсь. Это ты застрял на месте, пытаясь оседлать волну успеха книги, написанной почти десять лет назад. Убирайся.
Он в ярости вскочил с дивана.
– Ты позволишь мне жить на улице?
– Ага, – протянул я, открывая и закрывая шкафы просто так.
