на Антона. В ней он впервые увидел напечатанное на бумаге слово «клитор» – да что там слово! Примерно узнал, где сей орган на теле находится, и что его можно и нужно ласкать, и даже, как утверждал всезнающий английский автор, – языком!
Люба позвонила ему в среду.
– Ну, как, проштудировал труд? – спросила весело.
– Так точно! Готов сдавать экзамен.
– Не торопись.
– А практические занятия будут?
– Говорю тебе: не торопись… Как ты, свободен завтра вечером?
– Для тебя: конечно.
– Хорошо. Тогда пойдем в одно хорошее местечко. И учти: ты меня приглашал в прошлый раз, за все платил. Молодец, малыш, я оценила. А теперь угощаю я. Все-таки ты бедный студент, а я хорошо зарабатываю. Поэтому не вздумай трясти завтра своим портмоне. У нас игра будет такая: я твоя тетя, вывожу в свет студента-племянника. Понял? И книгу вернуть не забудь.
Люба повела Тошу в ресторан «Узбекистан». Проникнуть туда с улицы, как и в другие столичные заведения, было мало реально – если только сунуть швейцару три или пять рублей. Девушка обошлась без взятки – что-то шепнула на ухо бородачу в униформе, охранявшему вход. Встретил их молодой официант, провел в подобие отдельного кабинета, огороженного ширмами.
– Принеси как обычно, – заказала она, а когда подавальщик унесся, пояснила. – Это Жорик, мы с ним в одном классе учились. Я вас познакомлю и дам тебе его телефон. Соберешься сюда пригласить меня или другую девушку, да хотя бы и друзей, – звони ему и давай сверх счета рублей пять. Всегда будет у тебя, где время провести. Ему и на кухне как для своих готовят.
В самом деле еда оказалась прекрасная – так вкусно в советском общепите Антон никогда не ел. Они ходили танцевать в общий зал, и она учила его: «Когда танцуешь, старайся девушку вести, направляй ее, управляй ей. И на ее движения откликайся, слушай, что ей хочется».
Они выпили бутылку «саперави», и Любовь, запьянев, вздохнула: «Ох, чует мое сердце – воспитаю я тебя для какой-нибудь девчонки, скажет мне спасибо».
– Нет! Я всегда хочу быть только с тобой!
– Ах, что ты говоришь! Да ты представь только, что по моему поводу скажет твоя мама.
В тот вечер Антон проводил ее до подъезда, не дальше, и она впервые позволила себя поцеловать по-настоящему.
Вынесла вердикт:
– Не дурно. Только с поцелуями принцип, как в танце: слушайся партнершу, угадывай, чего она хочет… Давай, беги! А то скоро метро закроют. Я позвоню тебе сама, не хочу, чтобы мама догадалась, что мы встречаемся, да и на работе неудобно, когда ты звонишь.
Тем временем шли студенческие каникулы.
Кирилл, наконец, сдал сессию, да на стипендию. Он был парнем талантливым и за счет школьных знаний, почти не занимаясь в семестр, все-таки вырулил. Уехал к родителям в Орел.
Эдик отправился в Киев: практиковались тогда студенческие обмены с Ленинградом и другими столицами – жили бесплатно в университетских общагах, питались задешево в студенческих столовках, а принимающая сторона экскурсии устраивала.
Эдик и Антона звал в Киев, поездка стоила рублей пятнадцать, да он отказался – надеялся на встречи с любовью, с большой и маленькой буквы. Но девушка его вниманием не баловала. Не звонила, а когда он от отчаяния набрал ее номер сам, разговаривала сухо.
Ему Валентина предложила сходить в кино – но Антон, храня верность Эдику, сослался на нездоровье.
Он в тоске набрал Юлю Морошкину, позвал в Третьяковку – она, в свою очередь (врала или нет?), отбилась тем, что назавтра уезжает к бабушке в Куйбышев.
Поэтому концовка каникул оказалась для Тоши (как он предчувствовал с самого начала) зверски скучной.
Начались занятия. Отношения с Любой не развивались. С трудом ему удалось пару раз залучить ее на свидания: в Пушкинский музей да в театр «Современник». Антону казалось, что она к нему охладела, что между ними все кончено, что у нее есть другой (в чем оказался, забегая вперед, недалек от истины).
С матерью ее, Эвелиной Станиславовной, Антон, встречаясь в коридорах института, радушно здоровался. Завкафедрой улыбалась ему – но и только. Мысли о «научном кладе», спрятанном (спрятанном ли?) где-то на чердаке в Михайловке, отошли на третий план.
И только перед самыми майскими праздниками Люба вдруг ему позвонила – сама. Игривая, радостная: «Малыш, что ты делаешь на выходные?»
– Пока особенно ничего. А что?
– Поедем к нам на дачу? Только мы вдвоем, ты да я. Маме дали горящую путевку в Ессентуки, так что обойдемся без нее.
Он возликовал, но молвил с суховатым достоинством: «Я готов».
– Отлично! Тогда возьми бумагу-карандаш и запиши, что привезти с собой.
Первое мая приходилось на воскресенье. В пятницу – Люба сказала – она сможет освободиться к обеду. Договорились встретиться на платформе «Ждановская», совсем близко к его дому.
Весь четверг Антоша вдохновенным щенком носился по городу, забив на учебу, и закупал порученные ею продукты и вино согласно списку. В ночь на пятницу долго не мог уснуть, все боялся, а вдруг вранье, вдруг она в последний момент позвонит и скажет, что переменились планы, или просто не придет.
Но Люба приехала. Помахала ему из открывшейся двери второго вагона, как они договаривались, и он впрыгнул в электричку, следовавшую к Михайловке.
Впоследствии всю жизнь он будет вспоминать именно эту дорогу, не как счастье, а как предощущение счастья: ее веселый лукавый взгляд, и серенькое небо за окном вагона, и едва распустившуюся изумрудно-нежную зелень.
А из трех выходных, прошедших большею частью на старинном диване в спальне на первом этаже, ему запомнилось несколько ее реплик:
– Я ведь уже и замуж успела сходить…
– А ты молодец, малыш, хорошо теоретически подковался…
– Такой активности я не ожидала, вот что значит молодой…
Утром второго, в нерабочий понедельник, Люба была как пьяная, взгляд ее растекался и плыл, когда они в кухне пили кофе с остатками (добытого им) торта. Но потом она вдруг сказала: «Мне надо позвонить. Я пойду к Марии Петровне».
– Тебя проводить?
– Нет-нет, совсем не надо.
Антон вышел в сад. Собирались расцветать вишни, сливы и груши: пробивались сквозь зелень белые бутончики. Под деревьями набухали беззаконные тюльпаны. Шмели без устали бороздили пространство. Божественно пахло цветами и черемухой.
Антону подумалось: не полезть ли на чердак? Не попытаться ли обнаружить припрятанное? Но нет, нет, только не сейчас. Да и времени явно мало.
Пришла Люба, совсем переменившаяся: сухая, сосредоточенная, никакого расплывающегося взора. Бросила: «Мне надо вернуться в город. Собирайся».
На обратном пути в электричке, он завел разговор о даче –
