Фелинг и позднее обращал внимание Шмидгубера на угрожающую ему опасность. Поэтому Шмидгубер всеми силами противился намерениям военного судьи Рёдера перевести его в военную тюрьму, хотя и знал, что «там условия содержания намного мягче, нежели на Принц-Альбрехт-штрассе».
Но поскольку тайная государственная полиция проявила незаинтересованность в персоне Шмидгубера, его все же перевели в тюрьму вермахта.
Тюрьма Тегелер была строением из красного кирпича, в ней содержались подследственные военнослужащие. Там Шмидгубер находился до момента предъявления ему обвинения в валютных махинациях.
– Содержание было в целом сносным, – позднее вспоминал консул. – Нас, гражданских, было трое. Там был резидент Интеллидженс сервис в Тунисе, мистер Джонс, а позднее пастор Бонхёфер, которого тем временем тоже арестовали.
Гражданские лица имели полную свободу передвижения внутри тюрьмы. Поскольку охрана в основном состояла из противников режима нацистов, можно было поддерживать связь с внешним миром. Так, Шмидгубер дважды в день получал нецензурованную почту и равным образом дважды в день отправлял письма на волю. Еще во время своего содержания на Принц-Альбрехт-штрассе Шмидгубер дал знать о себе и своей жене. Из тюрьмы он даже мог звонить. В его камере – чудо в тюрьме – стоял радиоприемник.
Когда позднее в тюрьму был доставлен пастор Бонхёфер, Шмидгубер просидел с ним почти девять месяцев. Здесь впервые он познакомился с откровенными высказываниями Бонхёфера о плане Канариса и его окружения убрать его, не важно как – то ли убить, то ли осудить на смерть за дезертирство…
– Я, – сказал Бонхёфер, – всеми средствами пытался организовать ваше бегство в Португалию. Арест мог оказаться опасным не только для вас, но и стать гибельным для большей части абвера. К сожалению, Канарис, Остер, Гизевиус, мой свояк и доктор Мюллер были другого мнения.
Ежедневно доктор Шмидгубер проводил с пастором Бонхёфером три-четыре часа. Это были часы духовного обогащения, ибо Бонхёфер «был выдающейся личностью, который политически и духовно значительно возвышался над другими лицами из окружения Канариса», – говорит консул.
У Бонхёфера также имелись обширные связи с внешним миром. Его дядя, генерал Хазе, был комендантом Берлина, он даже как-то посетил его и щедро угостил шампанским. Бонхёфер полностью доверял консулу и подробно информировал, вплоть до его отправки, о ходе заговора, который должен был завершиться покушением.
Доктора Шмидгубера приговорили к четырем годам заключения, но позднее полностью реабилитировали. В наши дни установлено, что трансакции валюты он проводил для того, чтобы спасать евреев.
Роковой арест на Тирпицуфер
Расследование дела Шмидгубера тайная государственная полиция передала вермахту. Имперский военный суд назначил доктора Рёдера, старшего военного судью люфтваффе, судебным следователем.
Во время одного допроса доктор Шмидгубер показал, будто по служебным делам он однажды встречался в Швейцарии с капитаном Мейсснером и господином Гизевиусом, продвинутым Канарисом на пост вице-консула.
Доктор Рёдер решил проверить это показание. Поэтому он позвонил в отдел абвера в Мюнхене и осведомился, какие функции выполнял Шмидгубер. Так как полковник Фихте уклонился от ответа, доктор Рёдер приказал приехать в Берлин вице-консулу Гизевиусу.
Примечательно, что Шмидгубер до этого дня был задержан по обвинению в валютных махинациях, что, как он подчеркивал, «в абвере было делом обычным».
Гизевиус приехал из Швейцарии в Берлин и явился к Рёдеру. Он предложил занести в протокол свои показания. Рёдер не возражал.
Тогда Гизевиус продиктовал удивительные вещи, которые у следователя не укладывались в голове и были расценены им как клевета.
Так, Гизевиус продиктовал, будто Канарису было известно о планах свержения Гитлера. Они обсуждались в Риме и были выданы Канарисом русским. Он, Гизевиус, разговаривал в Швейцарии со Шмидгубером и Иккратом, и речь шла о переговорах в Ватикане. Некто господин Х. через какого-то немецкого иезуита вел переговоры с Ватиканом. Они передавались дальше в Рим неким доктором Францем Гартманом. (Доктор Гартман проживал в Риме по поручению абвера с ежемесячным содержанием в четыреста долларов фактически с 1940 года. Он должен был использовать свои связи с патером Цейгером в Ватикане. Абвер предложил ему устроиться на год, но вдруг он получил известие, что другой человек – доктор Йозеф Мюллер – станет исполнять его обязанности. Гартман, который тем временем уже снял в Риме квартиру, запротестовал, напомнив, что Канарис направил его в Рим на год. Канарис послал в Рим для урегулирования вопроса капитана Лидига, который в качестве руководителя группы I M тогда курировал Гартмана. Лидиг – по свидетельству Рёдера – вручил Гартману чек на крупную сумму. Если он подпишет чек, то получит деньги. Гартман так и сделал, получил пятьсот долларов, но остаток суммы так никогда и не увидел.)
Далее Гизевиус продиктовал для протокола, что один немецкий генерал танковых войск, части которого в 1941–1942 годах находились на переформировании в районе Эльбинга, должен был атаковать штаб-квартиру Гитлера и устранить всю нацистскую верхушку. Гизевиус подписал протокол. Затем ушел.
Доктор Рёдер был поражен. Все это он посчитал клеветой на абвер и вермахт.
После допроса Гизевиус отправился к Канарису и пересказал тому содержание разговора, – разумеется, далеко не все, что он там говорил. Канарис привел ему столь серьезные аргументы, что на следующий день Гизевиус вновь появился у доктора Рёдера. Теперь он хотел внести изменения во вчерашний протокол.
Рёдер отказался делать это. Но Гизевиус, если пожелает, может внести исправления. Теперь, в свою очередь, отказался Гизевиус.
На это доктор Рёдер заметил:
– Вы можете жаловаться.
Гизевиус так и сделал. Он продиктовал новый текст с жалобой для занесения в протокол. Позднее эта жалоба была отклонена президентом имперского суда.
В результате впервые была брошена тень подозрения на абвер. Обвинения были выдвинуты не тайной государственной полицией, а люфтваффе, к которой в 1939 году относился и доктор Шмидгубер. Доктор Рёдер отправил документы Шмидгубера в имперский военный суд для ознакомления.
4 апреля 1943 года военный суд выдал ордер на арест Догнаньи, его жены и Дитриха Бонхёфера, а также на изъятие вещественных доказательств.
Еще незадолго до этого Канарис в очередной раз посоветовал Остеру уничтожить все, что могло бы скомпрометировать абвер. Но Остер считал себя в безопасности от любых происков Главного управления имперской безопасности. Он ничего не сделал. Ему и в голову не приходило, что удар может исходить от военного суда. Кроме того, он чувствовал себя в безопасности еще и потому, что главные документы Сопротивления были перепрятаны.
5 апреля 1943 года двое людей высаживаются из машины перед домом абвера на Тирпицуфер, входят в здание и поднимаются на старом скрипящем лифте.
Один, в форме летчика со знаками различия главного военного судьи, – доктор Манфред Рёдер, который еще в прошлом году был судебным следователем по делу «Красной капеллы». Второй – сотрудник уголовной полиции Зондереггер из тайной государственной полиции.
Когда лифт останавливается, доктор Рёдер на мгновение задерживается.
– Как договорились, господин Зондереггер, вы должны только следить. Пока речь идет о военных вопросах, вы ни в коем случае не вмешиваетесь. Но все внимательно подмечайте.
Чиновник кивает.
Медленно они поднимаются еще на один пролет и теперь оказываются перед кабинетом адмирала Канариса под самой крышей.
Главный военный судья просит доложить о себе адмиралу. Проходит немного времени, и секретарша проводит в кабинет адмирала.
Помещение обставлено чрезвычайно просто – неуютная высокая комната с балконом на Тирпицуфер.
Адмирал, за время войны растративший много нервной энергии, производит впечатление подавленного, неуверенного человека, когда приглашает главного военного судью садиться. Снизу вверх он глядит на посетителя и пытается прикурить свою наполовину истлевшую сигару.
– С сожалением должен доложить вам, господин адмирал, что имперский военный суд на основании серьезных обвинительных показаний выдал ордер на арест господина фон Догнаньи.
Лицо за письменным столом начинает наливаться краской.
– Но нет, это невозможно. Догнаньи – нет, нет…
– Затем предписано изъять вещественные доказательства, – продолжает доктор Рёдер.
Канарис снова откладывает сигару.
– Желает ли господин адмирал присутствовать при аресте?
Канарис, что-то невнятно бормоча, поднимается, затем громко говорит:
– Идемте!
Лицо его становится багровым и одутловатым. Он первым проходит через приемную, в которой на машинках печатают две женщины. Затем втроем они входят в комнату генерала Остера.
