Из Бостона пароходом, отходившим раз в сутки, я отплыл в Провинстаун, а там — первые несколько дней — я жил в меблированных комнатах, в очаровательно нестандартном старом деревянном домике с качелями на веранде. Домик населяли такие же очаровательные и нестандартные молодые люди. Там был юный блондин, уступивший моим стремительным ухаживаниям в первый же вечер.
Да, видите ли, я к тому времени уже открыто заявил о своих наклонностях; я не был достаточно ярким человеком, чтобы на меня оборачивались на улицах — было еще далеко до моды на голубые джинсы и майки, которые могли бы стать мне плюсом, потому что у меня хорошая фигура. Зрачок моего левого глаза стал серым от чрезвычайно рано развившейся катаракты. И я все еще был очень скромным — когда не был пьяным. О, я совершенно преображался, стоило мне выпить.
(В те дни я курсировал по Таймс-сквер еще с одним молодым писателем, который предпочитает, чтобы его фамилия не упоминалась в этом контексте, и он приводил меня на угол, где группками собирались моряки и солдаты, и там я вступал с ними в грубые и откровенные переговоры, используя такие прямые выражения, что просто чудо, что они не убивали меня на месте. Я мог подойти к ним и спросить: [стерто автором] — иногда они принимали меня за сутенера, ищущего клиентов для проституток, и отвечали: «Согласны, где девочки?» — и мне приходилось объяснять, что «девочки» — мой партнер и я. Тогда, непонятно почему, они долго смотрели на меня с удивлением, разражались смехом, начинали о чем-то переговариваться, и — в половине случаев соглашались, после чего отправлялись на квартиру моего партнера в Гринич-Виллидж или в мою комнату в АМХ.)
За всем этим стоит, как бы помягче выразиться, девиантный сатириазис, которым я счастливым образом страдал в те далекие годы на Манхэттене. Сексуальность — это эманация, как у людей, так и у животных. Только у животных для этого есть сезоны раз в году, а у меня это было круглогодично.
Иногда я думаю, что было целью наших походов: радость общения с партнером и спортивный интерес или все-таки бесконечно повторяющееся — чисто поверхностное — удовлетворение от самого акта? Я знаю, что мне еще предстояло пережить в «голубом мире» чувство любви, которое преображает акт во что-то более глубокое. Я знал многих гомосексуалистов, живших только ради акта, этот «мятежный ад» тянулся у них до середины жизни и позже, оставляя глубокий след на их лицах и даже отражаясь в их волчьих глазах. Полагаю, меня спасла от этого моя привычка к постоянной работе. Даже когда пришла любовь, работа все равно осталась для меня главным.
Летом 1940 года, в первый его месяц, в Провинстауне, на веселом мысе Кейп, я встретился со светловолосым парнем — на веранде дома, сдаваемого под меблированные комнаты. Есть что-то волшебное в таких домах с верандой и качелями, хоть на Севере, хоть на Юге. И есть l’heure bleue[20], так льстящие блондинам.
Я уселся рядом со светловолосым парнем на качели. Сумерки скрывали мой мутный левый глаз, и, мне кажется, не прошло и десяти минут, как я убедил его — несмотря на его заявления, что он «натурал» — что его жизнь будет неполной, если в ней не будет вечера, проведенного в моих объятиях.
(В «Трамвае» у Бланш есть одна строчка. Митч сказал ей, что, по его мнению, она «прямая»[21], и она отвечает: «Что значит прямая? Линия может быть прямой, или улица, но человеческое сердце — о, нет — оно вьется, как дорога в горах!»)
Распутство овладело мной, еще когда мне не исполнилось тридцати, тем летом 1940 года. И сейчас оно приближается к зениту.
Светловолосый парень оказался всего лишь партнером на одну ночь, мимолетной фразой банальной музыки.
Однако…
Оставалось всего два или три дня до моей встречи с Кипом на пристани Капитана Джека в Провинстауне.
Кто-то из знакомых привел меня на пристань чистым и ясным полуднем. У плиты маленькой двухэтажной хибарки на этой пристани, построенной на сваях над набегающими и убегающими волнами моря, стоял молодой человек, которому я посвятил свой первый сборник рассказов. Он стоял спиной ко мне, когда я вошел, потому что готовил у плиты суп из моллюсков по ново-английски, блюдо, которым в то лето жили — по экономическим причинам — он и его (платонический) друг Джо. Хлопчатобумажные брюки так обтягивали его бедра, что мой здоровый правый глаз попался на крючок, как рыбка. Он был слишком занят приготовлением супа, поэтому только раз взглянул на меня через плечо и сказал: «Привет». Джо, другой обитатель хибарки, был исполнителем восточных танцев. Кип танцевал модерн. И когда он повернулся от плиты, я должен был подумать — будь у меня чуть побольше сумасшедшинки — что я смотрю на молодого Нижинского. Позднее он сказал мне с очаровательной нарциссической гордостью, что у него почти те же параметры тела, что и у Нижинского, и феноменальное сходство лиц. У него были слегка раскосые салатово-зеленые глаза, высокие скулы, очень приятный рот. Но мне никогда не забыть моего первого взгляда на него, стоящего спиной ко мне у плиты с двумя горелками, с широкими мощными плечами и великолепным задом, какого мне еще никогда не приходилось видеть! Он молчал. Думаю, он чувствовал мои вибрации и был напуган их силой.
А уже спустя несколько дней Джо и Кип пригласили меня переселиться в их двухэтажную хибарку на пристани Капитана Джека в Провинстауне. Койка моя стояла внизу, параллельно койке Джо.
Пристань была густо заселена. По соседству жила очень привлекательная девушка лет под тридцать, которая пригласила меня однажды вечером поужинать. По радио у нее исполняли «Sweet Leilani». Это прочистило мне мозги. Я вспомнил эту обольстительную гавайскую песенку — и уже скоро Кип и я были вдвоем на первом этаже нашей хибарки, и я с сумасшедшим красноречием признавался ему в своем чувстве. Он помолчал немного, а потом сказал: «Том, пойдем ко мне».
Его спальня была маленькой голубятней с большим окном, в котором помещалась половина ночного неба.
Свет не включали и не выключали, когда Кип раздевался. Едва различимый, он стоял передо мной, спиной ко мне.
После этого мы спали вместе каждую ночь там, на двуспальной кровати, и мое желание обладать этим мальчиком было столь ненасытным, что я ночью снова и снова будил его, чтобы заняться любовью. Я совершенно не понимал в те дни — и в те ночи — что от страсти может устать даже пассивный партнер.
И как раз в это время моя старая привычка вспыхивать при встрече с глазами другого человека вернулась ко мне, и она превращала мои дни в сплошную муку, зато полностью исчезала туманными ночами в спальне-голубятне.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
