Выйдя из больницы, мы с Донни прямиком отправились в ближайший бар.
Выпив, я пошел в японский магазин, купил Кипу чудесный халат кремового цвета и на следующий день привез ему.
— Никаких посетителей, — сказали мне у дверей. Внутри стояла мертвая тишина.
— Хотя бы оставить можно?
Жена, которую тоже не пустили в помертвевшую комнату, кивнула и взяла пакет.
Брат Кипа прислал мне из Канады его снимки, запечатлевшие его позирующим скульптору, и они хранились в моем бумажнике двадцать семь лет. Исчезли они оттуда таинственным образом в середине шестидесятых.
Кип, ты живешь в моем сердце, перенесшем многое. Каким ты был чистым и добрым, когда вез меня с пляжа в Провинстаун, велел сесть на раму перед собой, и как чисто и честно по дороге ты сказал мне, что наша любовь закончилась, потому что она превращала тебя в гомосексуалиста.
Я рассказывал, что когда девушка, оказавшаяся сестрой Элен Данди, приехала в Провинстаун забрать тебя тем летом, я был на балконе, готовился к отъезду… и запустил в нее своим ботинком; я не попал в нее, но не умышленно?..
Впервые я встретил Таллулу Бэнкхед тем же летом в Провинстауне, перед поездкой в Мексику. Она была первой актрисой, о которой я подумал в связи с «Битвой ангелов», на постановку которой тогда надеялся, но она играла в пьесе Пинеро, насколько я помню, в театре Денниспорта. Я на велосипеде ездил туда из Провинстауна, чтобы увидеть ее игру, игра была сказочной, она была красивой, и я еще больше убедился, что именно она должна играть главную женскую роль в «Битве». Я пошел за кулисы и был представлен ей. Она была само очарование и сказала, что будет рада прочесть пьесу. Однако, с этих пор я больше ничего не слышал от нее про пьесу. Я рад — из-за самой Таллулы — что она не попала в «Битву ангелов», и мне жаль бедную Мириам Хопкинс, потому что она влипла. Это был провал, конечно, и бедняжке Мириам пришлось вынести главный удар — как и мне.
Позже Таллула всегда производила на меня впечатление своей честностью, бесшабашностью и бесстыжестью. Это те качества, которые я всегда обнаруживал у южных леди — настоящих сук, если называть их своими именами. Таллула была настоящей сукой — в элегантном смысле слова. Так, она не желала прерывать беседу для отправления естественных надобностей, и если разговор со мной занимал ее, и ей надо было отдаться зову природы, она просила проводить ее в туалет и посидеть с нею на краешке ванны, пока она завершала свой рассказ, откликаясь на зов природы. Это меня не шокировало, скорее нравилось — прямотой и отсутствием смущения. Этими же качествами обладала и Анна Маньяни. Можно сказать, что Анна Маньяни тоже была южной леди — поскольку она была с Юга Италии. Я не люблю чересчур приличных леди — за исключением моих сестры и матери. Они обе были жертвами избытка приличности, но, естественно, мне легче иметь дело с теми женщинами, которые не только допускают свободный образ жизни, но и предпочитают вести его сами — опять же, за исключением моей сестры.
Никто и никогда не знал Таллулу Бэнкхед. По крайней мере, никто не написал о ней так, чтобы открылась истинная сущность ее природы. Таллула не была сексуальным животным. Секс вообще не имел ни малейшего значения для нее. Она была нарциссом, одной из величайших юмористов нашего времени и одной из умнейших людей, которых только мне довелось знать.
Я хочу рассказать вам, как в Бостоне закрывали предназначенный для Бродвея спектакль, и поведать о щедрости некоей нью-йоркской продюсерской фирмы, в те годы наиболее процветающей в американском театральном мире и наиболее престижной. А впрочем, стоит ли вообще распространяться о ней, ведь ныне живущим членам этой фирмы теперь все равно. Это была Театральная гильдия, пьеса — конечно, «Битва ангелов», а происходило все это на Рождество 1940 года.
Пьеса достаточно далеко опередила свое время, и среди многих моих тактических ошибок я бы назвал сочетание болезненной религиозности и истерической сексуальности в главной героине. Для критики и полицейской цензуры этот спектакль был все равно что бубонная чума в городе.
Я был вызван в один из номеров отеля «Риц-Карлтон» в центре Бостона. Присутствовали все шишки Гильдии, кроме ответственного за чтение пьес, Джона Гасснера, убедившего их поставить мою пьесу, и теперь, по понятным причинам, отсутствовавшего. Среди присутствующих находились мисс Маргарет Уэбстер из Великобритании, режиссер; маленькая утонченная мисс Тереза Хелберн, со светло-лавандовыми волосами, соуправляющая Гильдии; и мистер Лоуренс Лангнер, ее основатель.
— Мы запрещаем пьесу, — холодным тоном было сказано мне.
— Но вы не можете этого сделать! — воскликнул я. — Я вложил в нее свое сердце!
Небольшая смущенная пауза, и мисс Уэбстер выдала свою великолепную реплику:
— Не носите сердце на рукаве, и его не склюют галки.
Мисс Хелберн сказала:
— Вы, по крайней мере, не в убытке.
На что мой агент, Одри Вуд, тут же вставила:
— Кстати, как насчет денег?
Пауза после этой реплики была не столько смущенная, сколько наполненная расчетами.
Я продолжал смотреть — надеюсь, что не жалко — то на мисс Хелберн, то на мистера Лангнера, и тут они впервые посмотрели, точнее, взглянули, на невозмутимое лицо моего агента.
— В таком случае, — сказал мистер Лангнер, — мы дадим ему сто долларов, чтобы он убрался куда-нибудь и переписал пьесу, и если к весне она будет готова, мы рассмотрим возможность постановки ее в следующем сезоне.
В финансовом отношении ситуация была примерно следующей. Я уже истратил свой рокфеллеровский грант на тысячу долларов, отчисления за две недели в Бостоне не покрыли аванса, и все, что у меня осталось — это деньги на билет до Нью-Йорка и на комнату в АМХ.
В этом положении сто долларов выглядели громадной суммой, и на них я уехал в Ки-Уэст, штат Флорида, где познакомился с Марион Ваккаро, жил в хижине за домом ее матери и работал как проклятый над переделкой «Битвы».
В этой своей «вещице» я еще не раз вернусь к забавным событиям моей долгой дружбы с Марион Ваккаро, несмотря на то, что она была, наверное, моим самым преданным другом и воплощением южной леди. Ее семья происходила из штата Джорджия. Она была дочерью епископального священника, его преподобия Джорджа Блэка, который, как я понимаю, выпивал, из-за чего им приходилось частенько перебираться с места на место. В каждом приходе он задерживался на ограниченный — скажем так — срок, и они переезжали с места на место. Всем известно, как мало получают священники. Мой дед Дейкин, тоже епископальный священник, получал около сотни долларов в месяц. Отец Марион, по всей видимости, не больше, и она росла в достаточно стесненных обстоятельствах. Училась Марион в Смит-колледже[23]; она была образованной женщиной с прекрасным литературным вкусом. Более того — талантливым поэтом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
