Когда А. М. Горький спускался с парохода, толпа приветствовала его громкими возгласами. Люди бросали в воздух шляпы. Десятки рук старались его обнять. С трудом Горький и его спутники достигли ворот таможни. Когда же мы вышли к экипажу, чтобы доехать до парома, соединяющего Хобокэн с центром города, люди снова бросились к Горькому, попытались выпрячь лошадей и самим впрячься в экипаж. Наконец экипаж, окруженный тысячной толпой, тронулся.
На следующий день нью-йоркские газеты подробно описывали приезд Горького. Одна из газет сообщала: “Буря энтузиазма приветствовала Максима Горького… Русский писатель и революционер Максим Горький высадился вчера с парохода под громкие приветствия тысяч своих соотечественников. В течение нескольких часов они ждали его под дождем. Встреча эта затмила собой прием, который был оказан борцу за свободу Венгрии Кошуту и создателю единой Италии Гарибальди, когда они прибыли в Америку. Писатель-революционер призывает американскую нацию помочь русскому народу в его борьбе за свободу! Поддержим этот призыв!”
Но в одной из газет появилась заметка, которая заставила насторожиться, особенно меня, на которого партией была возложена обязанность заботиться о благополучии и безопасности Горького. В этой газете было напечатано крупным шрифтом: “Шпионы преследуют Горького, прибывающего в Соединенные Штаты. Царские власти преследуют борца за свободу, который борется против автократии”. Газета сообщала далее, что несколько русских агентов тайной полиции, которые преследовали Горького по пятам с того момента, как он покинул Петербург, отправились с Горьким на борту того же корабля.
На следующий день после прибытия Горького в Нью-Йорк гостиница, в которой мы остановились, похожа была на потревоженный улей. В вестибюле нельзя было протолкаться. Снова пришла масса репортеров всевозможных газет, журналов. Были и представители различных других организаций, огромное количество русских эмигрантов, стремившихся увидеть Горького, пожать ему руку. Десятки людей заполнили маленький салон, примыкавший к предоставленным нам номерам. Трудно было разобраться во всей массе подаваемых нам визитных карточек посетителей и проспектов различных рекламирующих себя фирм.
Когда мы вышли на прогулку, публика узнавала Горького на улице по фотографиям, помещенным в газетах. Помню, как мы спустились в нью-йоркское метро. Пассажиры, посмотрев на Горького, а затем на газеты, которые в этот час были у большинства из них в руках, вскакивали с мест, бросались к Горькому, жали ему руку и говорили: “Добро пожаловать, господин Горький”.
В тот же день состоялся обед в честь Горького в помещении так называемого клуба “А”. Клуб этот помещался в особняке на аристократической улице Нью-Йорка и принадлежал Университетской колонии. На этом обеде присутствовал Марк Твен и большая группа молодых американских писателей.
С большим интересом все,кто присутствовал на этой беседе, наблюдали за Горьким и Марком Твеном. Мы, знавшие Горького, видели, что Марк Твен захватил его. А последний смотрел на Горького восторженными, блестевшими из-под густых бровей глазами. Прекрасно было его живое, милое лицо, в каждой черточке которого сквозил юмор, пленявший нас с детства в любимых нами Томе Сойере и Геке Финне.
Обед прошел в очень теплой атмосфере.
Не минуло, однако, и недели после приезда Горького в Америку, как возникла необходимость принимать меры к тому, чтобы уберечь Горького и Марию Федоровну Андрееву от американской желтой прессы.
Но прежде чем рассказать об этом, приведу информацию, помещенную в одной из солидных буржуазных нью-йоркских газет (газета “Post”, Нью-Йорк, 14 апреля 1906 года). Эта газета сообщала:
“Как удалось установить друзьям Горького, доверенный агент русской секретной полиции находится в настоящий момент в Нью-Йорке, тратя деньги своего правительства на организацию эффективного шпионажа за Горьким и его двумя товарищами-революционерами, которые находятся здесь для сбора средств на дело русской революции.
Секретный агент, находящийся в Нью-Йорке, является одним из наиболее ловких членов полицейской службы русского правительства”. Далее газета подробно расписывала, как царский шпион, прибывший в Америку на борту того же парохода, что и Горький, по пятам преследовал великого писателя в Нью-Йорке.
Нам стало ясно, что царское правительство ждало случая, чтобы открыто помешать Горькому в его миссии.
Вскоре после приезда А. М. Горького в Нью-Йорк разыгрался огромный и постыдный скандал. Чтобы помешать миссии Горького, его обвинили в отсутствии морали, а про Марию Федоровну выдумывали всякие грязные небылицы.
М. Ф. Андреева не была обвенчана с Горьким. Хотя она нигде официально не выступала в качестве его жены и как на пароходе, по пути в Америку, так и в самом Нью-Йорке, в гостинице, занимала отдельное помещение, но, само собой разумеется, их близость была очевидной, да они и не скрывали ее, конечно; кроме того, Мария Федоровна, хорошо знавшая языки, была переводчицей во время бесед Горького с иностранцами и репортерами газет, которые немедленно стали называтьее “мадам” или “миссис Горки”.
Это использовал посол царской России в Америке, испугавшийся восторженного приема, оказанного Горькому в США, и того, что тогдашний президент Теодор Рузвельт высказывал желание принять Горького у себя в Вашингтоне. Приложили к этому скандалу свою руку и эсеры.
Русские эсеры-эмигранты каким-то образом узнали о готовящейся против Горького газетной кампании по поводу “отсутствия у него моральных устоев”. Когда они пришли к Горькому, я сразу узнал среди них высокого представительного седого человека, оказавшегося Николаем Чайковским. За несколько месяцев перед этим я его встретил в Лондоне, куда ездил по поручению Владимира Ильича Ленина для переговоров о транспорте оружия, закупленного для отправки в Россию.
Эсеры обратились к Горькому с вопросом - будет ли он делиться с их партией собранными им в Америке средствами.
Горький ответил, что все собранные средства будут им переданы большевикам. Чайковский и его товарищи ушли, не предупредив Горького о готовящейся против него интриге.
На другой день началась газетная травля.
После этого администрация гостиницы предложила Марии Федоровне немедленно покинуть отель. Ни в какую другую гостиницу ее тоже не пустили. Конечно, Горький немедленно уехал из гостиницы и вынужден был принять предложение молодых американских писателей провести несколько дней в их общежитии, в самом центре Нью-Йорка. Они при этом поставили непременным условием, что об его и Марии Федоровны пребывании у них не знал никто, кроме меня и русского эмигранта Николая Заволжского, одного из многочисленных опекаемых Горьким юношей, случайно в то время находившегося в Нью-Йорке.
Вся эта история произошла таким образом.
Мы вернулись с одного из многочисленных собраний, где выступал Горький, ночью, в третьем часу, и только вошли в вестибюль гостиницы, как навстречу нам с лестницы спустилась хозяйка гостиницы, сухопарая матрона, лицо которойтаки пылало “благородным” негодованием.
С протянутыми вперед руками, как будто она что-то отталкивала, она гневно шептала:
“Не входите! Не входите!” При этом она смотрела на Марию Федоровну и всей фигурой, всеми движениями старалась показать свое презрение и возмущение. Хозяйка гостиницы была до того карикатурна, что вначале, не поняв всего происходящего, мы не могли не рассмеяться. Но когда она, позеленев от злобы, показала нам на выброшенные в вестибюль наши вещи, мы поняли, что произошло нечто весьма неприличное и возмутительное.
Наши незапертые сундуки и чемоданы были разбросаны по всему вестибюлю, словно после воровского налета. В них как попало побросали платье, белье, дорожные вещи. Из-под крышки сундука Марин Федоровны высовывалось ее концертное платье, раньше висевшее в шкафу и теперь втиснутое в. сундуквместе с другими вещами, чьи-то сапоги валялись между чемоданами. Впоследстии была обнаружена пропажа эмалевых с бриллиантомчасиков Марии Федоровны.
Горький стоял, покручивая усы, недоуменно смотрел то на расходившуюся фурию-хозяйку, то на меня. У него был такой вид, что мне вдруг стало стыдно, точно я был во всем виноват, не сумев предупредить этих позорных событий. Вспомнив о клубе писателей, находившемся на той же улице, где мы накануне обедали в компании молодых американцев во главе с маститым Марком Твеном, я предложил немедленно пойти туда. Хозяйке я сказал, что через пять минут вернусь и с ней поговорю.
На улице никого не было и решительно никто не видел, как мы подошли к клубу. Дверь открыл заспанный слуга-японец и немедленно по нашей просьбе разбудил писателя Лерои Скотта и его жену, живших в общежитии клуба. Сдав на руки миссис Скотт Марию Федоровну и Горького, Николай Заволжский и я вместе с мистером Скоттом вернулись в отель и, несмотря на то что Лерои Скотт ругал хозяйку на чем свет стоит, стучал кулаком по всем попадавшимся под руку предметам и, кажется, готов был и ее здорово отколотить, хозяйка нас осилила и настояла на своем: чтобы мы немедленно уехали и чтобы духу нашего не было в отеле.
