Горький долго помнил этот маскарадный оркестр, часто и живо рассказывал о том, как мы ходили за ним по улицам и не могли от него оторваться.
***
Музыка так тесно вошла в наш обиход, что даже в поездках мы без нее не обходились. Где бы ни были, куда бы ни приезжали, если только там были пианино или рояль, Горький обязательно меня за него засаживал.
Когда мы ехали из Америки в Европу, была сильнейшая качка, но Горький, узнав, что на пароходе едет итальянский скрипач с нотами скрипичной сонаты Грига, заставил меня упросить его сыграть эту сонату.
Скрипач, молодой итальянец, совершенно свободно говорил по-французски, и мы быстро познакомились. Он рассказал нам, что ездил в Америку совершенствоваться к какому-то известному скрипачу, а теперь возвращается домой, в Рим. Узнав, что он любит сонаты Грига, я предложил ему сыграть для Горького. Он пришел в настоящий восторг и сразу побежал за нотами.
Большой салон парохода был уставлен белой золоченой мебелью. Всюду красовались или пальмы, или живые цветы в пестрых майоликовых вазах, прочно прикрепленных к столам. На стенах были оригиналы картин известных художников. Огромные зеркала своими отражениями еще более увеличивали комнату. Яркое солнце заливало весь салон и весело отражалось на блестящих предметах. Была сильная качка, огромные массы белой пены и брызг заливали пароход. Чтобы подойти к инкрустированному концертному роялю, накрепко привинченному к полу, нужно было искать опору во всех попадавшихся на пути предметах.
Большинство пассажиров хворало морской болезнью. Этой участи не избег и я. Но на Горького и на скрипача качка не действовала. Горький, стремясь отвлечь меня от неприятных приступов морской болезни, шутливо подзадоривал:
- Не унывай, Евгеньич! Играй сонату, за обедом дам шампанского!
Мы начали играть. Длинная скамейка, на которой я сидел, то приближалась к роялю, то отдалялась. Хвост большого рояля опускался передо мной, и порой мне казалось, что я лечу через него, а когда пароход кренился в другую сторону, что я проваливаюсь куда-то назад. Чтобы удержаться, я цеплялся ногой за педальную стойку. Пассажиры, преимущественно разодетые американки, в круглых очках, с лицами землистого цвета, полулежали в шелковых креслах, держась за подлокотники.
Обедали всегда вместе, под звуки пароходного оркестра немецких музыкантов, виду не подавая, как тяжело переносим -морскую качку. Горький, конечно, понимал это, но унывать не давал и весело с нами беседовал.
Однако угнетенное состояние у насскоросменилось бодрым: все мы необычайно радовались возвращению в Европу. Нас тяготило, что мы так далекоот России, переживавшей 1906 год.
Нелегко далась нам Америка, но порученная нам миссия была выполнена, хотя поездка и не дала полностью ожидаемых результатов. А. М. Горький в течение нескольких месяцев, проведенных в Америке, закончилроман “Мать”.
Пребывание Алексея Максимовича в Соединенных Штатах обогатило русскую литературу, публицистику горьковскими памфлетами “Мои интервью”, художественными очерками “В Америке”. Российские либералы в то время на все лады восхваляли Америку как “образец демократии”, как страну “подлинной свободы”. В славословиях по адресу Америки усердствовали и меньшевики, эсеры. Нечего и говорить, с какой настойчивостью рекламировала свой “образ жизни” сама американская буржуазия. Она надеялась, что и Горький присоединит свой могучий голос к этому хору восхвалений.
Но Горький бросил в лицо американским толстосумам свои гневные памфлеты, свои сатирические очерки. За внешней позолотой хваленой американской демократиион увидел истинную сущность капиталистического города, где господствует “желтый дьявол”, высасывающий кровь и мозг людей для того, чтобы эта кровь, этот мозг обратились в холодный, желтый металл, именуемый золотом. В очерках Горького предстали непримиримые противоречия капиталистического общества, разительный контраст между баснословной роскошью некоронованных королей Америки и страшной нищетой трудящихся. “Я очень много видел нищеты, - писал Горький, - мне хорошо знакомо ее зеленое, бескровное, костлявое лицо. Ее глаза, тупые от голода и горящие жадностью, хитрые и мстительные или рабски покорные и всегда нечеловеческие, я всюду видел, но ужас нищеты Ист-Сайда - мрачнее всего, что я знаю”.
Никогда не забыть мне, как Алексей Максимович делился с нами, его товарищами по этой поездке, своими впечатлениями об Америке, с каким гневом говорил об американской буржуазии, ее жестокости и жадности, о ее лживой, лицемерной морали, прикрывающей чудовищный цинизм, о ее ненависти к народу, к трудящимся.
Уже тогда, в 1906 году, Горький показал отвратительные черты американского империализма, вызывающие в наше время ненависть народов всего мира.
В Италии
Возвращение из Америки в Европу казалось праздником. Ощущение близости России, предстоящее свидание с товарищами, которые эмигрировали из России и жили кто в Германии, кто в Швейцарии, во Франции или Англии, а особенно с теми, которые должны были приехать из России для свидания с Горьким, - всё это создавало бодрое настроение. Приезд в Неаполь, энтузиазм итальянцев, встретивших Горького с необычайной пылкостью, производили впечатление, словно мы вернулись домой, к своим, родным, близким.
В то время Неаполь “звучал” с утра до ночи. По утрам - крики разносчиков, продающих овощи, фрукты и всякие морские чудеса, скрип колес огромных грузовых колесниц, щелкание извозчичьих бичей… И всё это покрывал быстрый неаполитанский говор с сотнями своеобразных восклицаний. То тут, то там звучали резкие голоса женщин, необычайно живо жестикулировавших, передававших друг другу новости, хотя одна из собеседниц стояла на улице, а другая высовывалась из окна в пятом этаже. Переругивались с величайшим азартом кумушки,-того и гляди, вступят врукопашную… Шумы, крики заполняли воздух, пронизанный яркими лучами солнца, заливавшего город и синий Неаполитанский залив.
По вечерам, до глубокой ночи, под окнами звучали мандолины, гитары, пели певцы и певицы и надоедливо гремело заводное американское пианино, недавно осчастливившее Италию своим появлением. Стояло это пианино на тележке с впряженным в нее маленьким осликом, и такой несчастный вид был у этого ослика, будто он страдал за все тяжкие грехи прародителей.
Среди итальянцев было много “самодеятельных” певцов.
Помню, однажды я проснулся часа в три-четыре утра: разбудила меня несшаяся в мое окно откуда-то издали чудесная песня. Город еще спал, ничто не нарушало тишины, слышен был только голос певца, а пел он от всей души, с большой теплотой и выразительностью.
Узкий переулок с высокими каменными домами, в который выходило мое окно, являлся отличным резонатором. Голос несся вверх и, отражаясь от каменных стен, приобретал особую насыщенную звучность, - не верилось, что источником ее являлась маленькая фигурка человека, бодро и беспечно поющего, совершенно не заботясь о том, слушает его кто-нибудь или нет.
Посредине переулка шагал рыбак; через плечо у него висели сети, в руках - корзина.
В песне рассказывалось об окне, которое светилось, но стало темным, так как любимая Нинелла умерла. Певец так искренне пел О своем горе, что сердце замирало, слушая его! Трудно было разобрать, красота ли голоса так трогала, или выразительность пения,но слушать хотелось без конца. Жаль стало,когдаголос удалился и затерялся где-то вдали.
Когда за утренним кофе мы встретились с Горьким, он спросил меня:
- Слышал? Не спал?
- Конечно, слышал. - То-то же!
***
Впечатление от Неаполя еще больше усилилось, когда мы попали в самую гущу рабочей массы, встретившей Горького как великого поборника за освобождение рабочего класса и провозвестника свободы.
Не прожили мы и двух дней в отеле “Везувий”, где остановились, как к Горькому явились делегаты от рабочих организаций и пригласили его на митинг у Биржи труда, устраиваемый в его честь.
Утром следующего дня из окна нашего отеля на набережной Санта Лючия видно было, что ожидается что-то особенное, из ряда вон выходящее.
Наряд карабинеров, приставленных к отелю, был усилен, патрули ходили то в одну, то в другую сторону. Забавные, будто опереточные, жандармы в своих треуголках с пестрыми султанами, надетых поперек головы, в коротких накидках, в брюках с красными лампасами, в белых перчатках, пальцы которых подчас были слишком длинны, так что руки производили впечатление птичьих лап, неразлучными парочками чинно прогуливались взад и вперед посредине набережной.
Неаполь. А. М. Горький едет на митинг к Бирже труда. 1906 год.
Парапет у моря, против отеля, был усеян самой разношерстной толпой. Люди группами сидели или спокойно прогуливались, чего-то ожидая.
