— То совсем другое дело, — надулся сенатор, — Мы не на судне…
— Молчать! — прозвучал спокойный и твердый голос Корадзини. Я сразу понял, почему ему удалось добиться таких успехов в сложной области предпринимательства, где столько соперников. — Доктор Мейсон абсолютно прав.
Он здесь хозяин, и доверить собственную жизнь мы должны знатокам своего дела. Насколько я понял, вы уже приняли какое–то решение, доктор Мейсон?
— Еще вчера вечером. Джосс… то есть мистер Лондон, останется здесь, будет дожидаться возвращения наших коллег. Провизии мы оставим ему на три недели.
Остальное заберем с собой. Завтра же отправляемся в дорогу.
—. Почему не сегодня?
— Потому что трактор неподготовлен для перехода в зимних условиях. Тем более с десятью пассажирами. У него брезентовый верх. Мы возили на нем грузы с побережья. Чтобы подготовить машину к условиям Арктики, нужно установить на нее деревянный кузов, не говоря о нарах и камельке. А на это уйдет несколько часов.
— Сейчас займемся этой работой?
— Скоро. Но сначала доставим ваш багаж; Сию же минуту едем за ним к самолету.
— Слава Богу, — холодно заметила миссис Дансби–Грегг. — А то я уже решила, что никогда больше не увижу своих вещей.
— Увидите, — возразил я. — И очень скоро.
— Что вы хотите этим сказать? — подозрительно посмотрела на меня светская львица.
— Хочу сказать, что вы наденете на себя все, что только возможно, и захватите чемоданчик, куда сложите свои драгоценности, если они у вас есть.
Остальное придется оставить. Тут вам не агентство Кука. На тракторе не будет места.
— Но мой гардероб стоит сотни фунтов стерлингов, — рассердилась она. Какие сотни — тысячи! Одно платье от Баленсьяга обошлось мне в пятьсот фунтов, не говоря уже…
— А в какую сумму вы оцениваете собственную жизнь? — усмехнулся Зейгеро. — Может, захватим ваше платье от Баленсьяга, а вас оставим? Лучше наденьте его поверх всего. Пусть все увидят, как нужно одеваться для путешествия по ледовому плато.
— Страшно остроумно, — англичанка холодно взглянула на боксера.
— Я и сам так считаю, — согласился Зейгеро. — Вам помочь, док?
— Оставайся здесь, Джонни, — вскочил Солли Левин. — Поскользнешься, что тогда?..
— Успокойся, успокойся, — похлопал его по плечу Зейгеро. — Буду изображать из себя начальника, только и всего, Солли. Ну, так как, док?
— Спасибо. Намереваетесь пойти со мной, мистер Корадзини? — спросил я, увидев, что тот уже облачается в парку.
— Хотелось бы. Не сидеть же весь день сложа руки.
— Но ведь у вас еще не зажили раны на голове и на руках. На холоде они будут причинять адскую боль.
— Надо привыкать, правда? Показывайте дорогу.
Похожий на огромную раненую птицу, севшую в снег, авиалайнер был едва различим в сумеречном свете полярного дня. Он находился к северо–востоку в семистах–восьмистах ярдах от нас. Левое задравшееся крыло было обращено к нам. Сколько ходок надо сделать к самолету, одному Богу известно. Через час или около того и вовсе стемнеет. Я решил, что нет смысла двигаться в темноте извилистым маршрутом, каким пришлось следовать накануне, и с помощью Зейгеро и Корадзини наметил прямую трассу, устанавливая через каждые пять ярдов бамбуковые палки. Несколько таких палок я взял из туннеля, а остальные были переставлены со старого места.
В самолете было холодно и темно, как в склепе. С одной стороны фюзеляж уже покрылся слоем льда, иллюминаторы, заиндевев, не пропускали света. При свете двух фонарей мы походили на призраков, окутанных клубами пара, почти неподвижно висевших у нас над головами. Тишину нарушали лишь шумное дыхание да хрип, который издает человек в сильную стужу, когда старается не делать глубоких вдохов.
— Господи, ну и жуткое местечко, — заметил Зейгеро, ежась не то от холода, не то от чего–то другого. Направив луч фонаря на мертвеца, сидевшего в заднем ряду кресел, он спросил:
— Мы… мы их там оставим, док?
— Оставим? — Я положил два «дипломата» на переднее кресло, где уже лежала груда вещей. — О чем это вы?
— Не знаю… Просто я подумал… утром мы похоронили второго пилота, ну и…
—. Вы о похоронах? Ледяная пустыня сама об этом позаботится. Через полгода пурга занесет самолет, и он исчезнет навсегда. Но я с вами согласен.
Надо отсюда убираться. От подобного зрелища мороз по коже пробирает.
Направившись к носовой части самолета, в руках Корадзини я увидел портативную рацию. Внутри нее со стуком перекатывались детали.
— Тоже разбит агрегат? — поинтересовался я.
— Боюсь, что да. — Он покрутил ручки управления, но безрезультатно. Может питаться от аккумулятора и от бортовой сети. Хана рации, док. Наверно, лампы полетели. Все равно захвачу с собой. Два дня назад за эту игрушку я заплатил двести долларов.
— Две сотни зелененьких? — присвистнул я. — За такие деньги можно было купить две. Может, у Джосса найдутся запасные лампы. У него их дюжины.
— Ничего не выйдет, — покачал головой Корадзини. — Новейшая модель. На транзисторах. Потому и цена бешеная.
— Все равно захватите, — посоветовал я. — Отремонтируете в Глазго, заплатив каких–то двести монет. Слышите? Это Джекстроу.
Услышав лай собак, мы не стали терять времени и спустили через ветровое окно вещи пассажиров. Джекстроу погрузил их на нарты. В носовом грузовом отсеке мы обнаружили штук двадцать пять чемоданов различных размеров. Чтобы увезти весь багаж, пришлось сделать две ездки. Во время второго рейса поднялся ветер. Он дул нам лицо, взметая поземку. Погода гренландского плато самая неустойчивая в мире. Ветер, дувший эти последние несколько часов, вдруг повернул к югу. Что означала эта неожиданная перемена, я не знал, но не ожидал ничего хорошего.
К тому времени, когда мы привезли багаж в нашу берлогу, мы успели промерзнуть до костей. Корадзини вопросительно посмотрел на меня. Он дрожал от холода, нос и щека у него побелели. Когда же он стащил перчатку, то выяснилось, что кисть висит как плеть, безжизненная и белая.
— Так вот что происходит после того, как побудешь полчаса на морозе, доктор Мейсон.
— Боюсь, что да.
— Ив таких условиях нам придется прожить семь дней и семь ночей!
Господи помилуй! Да нам ни в жизнь не выдержать, дружище. Не говоря уже о женщинах, мисс Легард, сенаторе Брустере и Малере. Да они же замерзнут, как цыплята в холодильнике… — При этих словах предприниматель поморщился, а такого человека, как он, насколько я понял, трудно заставить морщиться от боли. Корадзини принялся энергично растирать обмороженную руку. — Да это же сущее самоубийство.
