Думаю, надо рассказать о том, что у матери было немало знакомых и подруг, которые ходили к нам (а мы к ним) в гости. Некоторых я запомнил из-за доброго отношения ко мне, других, наоборот, из-за того, что они видели во мне какую-то помеху для их отношений с матерью, и о таких сейчас — ни слова. Но вспомню добром, например, Людмилу Сергеевну Баскакову, у которой была дочь Лера, старше меня на пару лет, но мы с ней дружили и часто летом на дачах совместно проводили время. Помню Лилию Сергеевну Турашвили, она русская, но была замужем за грузином. У них было две дочери-красавицы, Рита и Натэла, и двое сыновей — Толик и Зураб. Много лет мать дружила с Шурой Диденко — бухгалтером детского сада, незамужней, имевшей огромную семью, теснившуюся в одной комнате коммунальной квартиры. В этой комнате жила и младшая сестра Шуры — Надя, тоже красавица, которая пыталась со мной дружить, но, как говорят, у меня были другие интересы. Помню подругу матери — армянку по имени Нора; у неё был ухажёр, впоследствии ставший её мужем, который был заведующим фабричным клубом, благодаря чему Нора, моя мать (а заодно и я) бесплатно пересмотрели все трофейные кинофильмы, демонстрировавшиеся в начале 50-х годов в Советском Союзе. Некоторые фильмы мы смотрели по несколько раз (о телевизоре тогда мы ещё и не слышали). Особенно запомнились из этих трофейных фильмов «Остров страданий», «Таинственный знак», «Индийская гробница», четырёхсерийный «Тарзан» с Джонни Вайсмюллером (олимпийский чемпион по плаванию) в главной роли, который буквально свёл с ума всех мальчишек: на подходящих деревьях повисли верёвки наподобие лиан, с помощью которых Тарзан передвигался по джунглям, везде слышались протяжные Тарзаньи крики (ааааа…). То и дело до нас доходили слухи об очередном погибшем мальчишке, который, изображая Тарзана, разбился, прыгая на верёвке через какую-нибудь канаву или с дерева на дерево. Но, несмотря на это, уверен, что современным пацанам не хватает романтики и образа именно такого Тарзана, и не уверен, что им нужна сказка о волшебнике Гарри Поттере.
Рассказывая об этом периоде, не могу не упомянуть телевизор, поскольку его появление в моей жизни, как и для других моих сверстников, конечно, было событием незаурядным. Лично у меня факт передачи изображения на расстояние просто не укладывался в голове. До этого я много о его существовании читал, но всё как-то не верилось, что кино можно посмотреть по какому-то ящику с экраном у себя дома. Впервые я увидел телевизор, когда учился в четвёртом или пятом классе, как ни странно, стоящим на улице, на табуретке, около одного из общежитий авиазавода, которые располагались городком за забором по пути в школу № 97. Школа незадолго до этого была создана и размещена в одном из этих общежитий, и, чтобы в неё попасть, надо было зайти на территорию общежитского городка, пройти эту всю территорию, и тогда мы оказывались у здания школы, которое было последним на границе с полем радиостанции. Перед телевизором — а это был небольшой ящик с малюсеньким экраном — стояла толпа, жадно смотрящая на тусклое изображение на экране: показывали грузинский фильм «Стрекоза». С этого момента телевизор стал виновником многих моих опозданий то в школу, то домой.
Кстати, телевизионный репертуар того времени был очень скучным. В основном показывали какие-то выступления людей с речами, читкой текстов, редко — фильмы, никаких развлекательных передач. И, тем не менее, смотреть телевизор любили, но, скорее, не из-за интереса к передачам, а просто завораживало движущееся изображение на экране, почти «как в кино». Через пару лет телевизор «Рекорд» появился и у нас дома. Мы к нему привыкли и даже стали раздражаться из-за частых его поломок, дёргающегося изображения и его пропажи с экрана.
Так проходили мои отроческие годы, но проходили они, мне казалось, медленно. Я постоянно ловил себя на мысли: «Когда же, когда, наконец, кончится эта школа», а она всё не кончалась и не кончалась.
4. Трудовая жизнь (начало)
Эти годы, как никакие другие, предшествующие им, были насыщены событиями и пролетели мгновенно, что объясняется просто: эти три года я пытался одновременно учиться и работать.
Как я уже рассказывал, мои попытки после седьмого класса в 1958 году устроиться на работу захватили сентябрь, после чего под давлением руководства школы мне пришлось явиться в свой восьмой класс. Но за время моего отсутствия в классе многое изменилось, и что-то неуловимое стало отдалять меня от одноклассников. Ушла Аллочка Голобородько, с которой я сидел за одной партой в последнее время; она поступила в техникум. Исчез ещё один мой дружок — Коля Терехов, который просто бросил школу. Не стало Коли Донника, моего большого приятеля, он на велосипеде погиб под колёсами автомобиля. Появились новые дисциплины, в том числе тригонометрия; её я вообще не мог понять, так как отсутствовал на первых темах, и никто не попытался мне помочь с ней. Психологически я никак не мог настроиться на школьную учёбу и спустя две-три недели заявил матери, что в школу я больше не пойду. К счастью, кто-то помог ей устроить меня учеником токаря-револьверщика в механический цех обувной фабрики, которая располагалась рядом с нашим домом.
Обувная фабрика занимала огромную территорию, где размещались четыре длинных основных корпуса, а за ними — здания вспомогательных цехов: механического, обеспечивающего работу всей фабричной механики, столярного, цеха главного конструктора (была и такая должность) и другие.
За зданиями был большой пустырь, — видимо, в расчёте на развитие фабрики в перспективе, — поросший травой. Посредине пустыря стояла пушка, невесть как туда попавшая во время войны. Работники (в основном женщины) облюбовали пустырь для проведения там обеденных перерывов, особенно когда трава шла в рост. Они рвали съедобные травы и ели их вместе с принесёнными из дома хлебом и солью. Была, конечно, на фабрике и столовая с очень дешёвыми ценами, но у многих не хватало денег даже на эти обеды.
В годы моей работы на фабрике её основные цеха были заполнены трофейным чехословацким оборудованием, которое после войны было завезено из-за границы и установлено в этих цехах. Оборудование представляло собой конвейеры, по два в каждом цехе, от его начала до конца, а с обеих сторон каждого конвейера стояли станки, на которых выполнялись определённые технологические операции. Большая часть рабочих на этих станках изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год выполняла одни и те же конкретные действия.
Технология изготовления обуви была такова: в начале конвейера рабочий клал заготовку (выкройку деталей обуви) в «люльку», а в конце конвейера другой рабочий снимал готовую пару обуви и укладывал её в коробку. Между началом и концом конвейера с двух его сторон стояли или сидели сотни рабочих, каждый из которых выполнял — кто на станке, кто вручную — только одну операцию, например вставлял супинатор или обтачивал каблуки. Многие из этих людей всю свою трудовую жизнь на фабрике выполняли только одну какую-то операцию. Глядя на них и их руки, я ужасался монотонности и однообразию движений и не мог представить себя на их месте.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
