Паренек, глядя нам вслед, ревел, а Счастливчик Пол тем временем обрушил палатку. Ну вот, храни теперь в уме еще и этот образ скорбной доли.
Глава 27
Мы поскакали на юг. Ехали противоположными берегами ручья, по плотной песчаной тропе. Солнечные лучи, проходя сквозь кроны деревьев, грели нам лица. В прозрачном потоке здоровенные – под три фута – жирные форелины плыли вверх по течению или просто лениво бултыхались в воде.
Чарли окликнул меня и признался, что Калифорния его впечатляет. Мол, здешний воздух прямо-таки наполнен стихийной энергией. Так и сказал, да. Не прочувствовал сердцем, но понял умом смысл собственных слов: местная земля одаривает не просто живописными видами, но может при случае наградить и несметным сокровищем. Она кормит, благословляет. Должно быть, именно так следует понимать золотую лихорадку: люди стремятся за чувством богатства испытать удачу; целые толпы неудачников идут сюда в надежде украсть или позаимствовать удачу ближнего своего или найти ее на месте. Подумать только, какое сладкое слово – удача. По мне, так с ней нужно быть осторожным. Обманом ее не получишь, ее надо честно заслужить. Удача дается смелым и сильным духом. Обманщикам и хитрецам суждено лишь облизываться.
Однако стоило нам остановиться, чтобы попить и напоить коней, как сама Калифорния вздумала доказать ошибочность подобных суждений. Из лесу вышла рыжая медведица и побрела через ручей в каких-то тридцати футах от нас. Я-то думал, шкура у нее окажется цвета охры, но нет, оттенок был ближе к яблочно-красному. Глянув на нас с любопытством, медведица пошла обратно в чащу. Чарли проверил заряд револьверов и собрался бежать за ней. Заметив, что я не двинулся с места, он спросил:
– Чего ты ждешь?
– Мы ведь даже не знаем, где живет этот Мейфилд.
– Знаем. Вниз по реке.
– Мы уже целый день едем вниз по течению. Вдруг он уже позади нас? Не хочу я, чтобы мой конь таскал по холмам и горам тушу медведя.
– Мейфилду нужна шкура.
– Да? А кто освежует медведицу?
– Все просто: один убьет, второй освежует.
Чарли оставил Шустрика.
– Точно не пойдешь со мной?
– Дался я тебе на охоте.
– Тогда готовь ножик, – посоветовал братец и кинулся в лес.
Какое-то время я ждал, глядя на форель в ручье, на поврежденный глаз Жбана и надеясь, вопреки всему, не услышать грохот выстрелов. Однако Чарли – заядлый охотник и меткий стрелок, и потому, услышав минут пять спустя выстрелы, я смирился и с ножом наизготовку пошел в чащу. Чарли сидел у туши поверженного зверя. Тяжело дыша и посмеиваясь, он попинывал медведицу в брюхо.
– Ты хоть представляешь, сколько это – сотня долларов? – спросил братец.
Я сказал, что не представляю, и он сам ответил:
– Это ж сразу целая сотня долларов!
Перевернув медведицу на спину, я погрузил нож ей в грудь. Мне всегда казалось, что внутренности животного нечисты, еще грязнее человеческих. Бред, конечно. Достаточно вспомнить, сколько всякой отравы мы пихаем в себя. Впрочем, мысль преследовала меня неотступно, и потому, свежуя медведицу, я чувствовал себя особенно гадко.
Чарли, отдышавшись, пошел искать дом заправилы Мейфилда. Сказал, что в паре миль отсюда видел какие-то тропы, уводящие к западу от воды.
Три четверти часа спустя я мыл в ручье липкие от крови руки; очищенную шкуру я разложил на папоротнике. Туша лежала поблизости, на боку: глядя на покрытые мясом ребра, облепленные жирными мухами, которых с каждой минутой становилось все больше, нельзя было сказать, чей это остов, самца или самки. Да что там, под мухами я и мяса-то больше не видел. Дорвавшиеся до плоти, насекомые жужжали так громко и безумно, что я уже не мог думать. Я просто не слышал собственных мыслей! Зачем, а главное как, они издают подобные звуки? Неужели сами не глохнут?
Внезапно гудение стихло, и я оторвался от мытья рук. Поднял голову, ожидая приближения более крупного хищника. Нет, мухи никуда не делись. Вот они все еще сидят, облепив тушу медведицы; нагло и молча шевелят прозрачными крыльями. Что заставило их умолкнуть на время, я так и не понял. Мухи вновь загудели, но стоило моему братцу вернуться и засвистеть, что есть мочи, они сорвались. Покинули тушу единым черным роем. При виде освежеванного зверя Чарли радостно провозгласил:
– Ах, мясник! Божья рука и Божий клинок! Умница ты мой.
Глава 28
Еще ни разу я не видел столько шкур, голов и ястребиных чучел в одном месте, сколько было их собрано в роскошной гостиной у мистера Мейфилда. Жил он при единственной в городе гостинице, и называлась та, как ни странно, «У Мейфилда».
Сам местный заправила сидел за столом, укрытый облаком сигарного дыма. Не ведая, кто мы и чего ради приехали, он не встал пожать нам руки и не поприветствовал даже на словах. По бокам от Мейфилда стояло по паре трапперов. Судя по описанию мальчишки, те самые, что и огрели его по башке на границе леса. Трапперы смотрели на нас, видели, но внимания не обращали. Сразу видно: смелые и тупые. К тому же нацепили на себя столько мехов, кожи, ремней, ножей и револьверов, что не понятно, как они еще на ногах держатся? Их длинные волосы прядями свисали из-под необычных шляп: широкие мягкие поля и высокие остроконечные тульи. Разодеты как черт знает кто и в то же время подозрительно одинаково. Должно быть, один из трапперов первым примерил чудной наряд, а прочие последовали примеру. Вот интересно, обрадовался новатор или разозлился? Потешили приятели его особенное чувство вкуса или напротив?
Столом Мейфилду служило цельное кольцо из ствола доброй сосны: футов пять в диаметре и дюймов четыре – пять в толщину. С него даже кору сдирать не стали. Я подошел, намереваясь пощупать внешнюю кромку, как вдруг Мейфилд произнес свои первые слова:
– Не трожь, сынок.
Я одернул руку, чувствуя себя уязвленным. Для Чарли же Мейфилд пояснил:
– Ходят тут всякие, ковыряют кору. Ух, бесит.
– И вовсе я не собирался ковырять ваш стол, только потрогать хотел, – возразил я и от того, как пристыжено прозвучал мой голос, ощутил еще большее неудобство. Определенно, страшнее предмета мебели, чем стол Мейфилда, я в жизни не видел.
Чарли вручил заправиле шкуру медведицы, и выражение на лице Мейфилда тут же переменилось: до сего момента он выглядел, будто у него несварение, теперь же он превратился в юнца, которому впервые дозволили помять голые сиськи.
– Ого, – выдохнул он и тут же вскричал: – Ха-ха!
На столе перед Мейфилдом стояло три колокольчика, одинаковых во всем, кроме величины. Мейфилд позвонил в самый маленький, и на звук прибежала служанка, старая карга. Хозяин велел повесить шкуру на стену за столом. Служанка, исполняя приказ, махом развернула шкуру, и, поскольку я не выскоблил ее как следует, по комнате разлетелись капли крови и жира. Заляпанным оказалось и окно. Мейфилд поморщился и велел вычистить шкуру. Старуха вновь свернула ее и, не поднимая взгляда, унесла трофей.
