На столе перед Мейфилдом стояло три колокольчика, одинаковых во всем, кроме величины. Мейфилд позвонил в самый маленький, и на звук прибежала служанка, старая карга. Хозяин велел повесить шкуру на стену за столом. Служанка, исполняя приказ, махом развернула шкуру, и, поскольку я не выскоблил ее как следует, по комнате разлетелись капли крови и жира. Заляпанным оказалось и окно. Мейфилд поморщился и велел вычистить шкуру. Старуха вновь свернула ее и, не поднимая взгляда, унесла трофей.
Недовольные, что их оставили с носом, трапперы приготовились выместить на нас обиду, и тогда я представил нас с Чарли – назвал полные имена. Услышав их, трапперы тут же притихли. Теперь ненависть возрастет, напитанная тихой, сдержанной и затаенной злобой. Чарли же трапперы показались забавными. Не удержавшись, он сделал замечание:
– Да вы, похоже, пари заключили: кто скорее станет совсем круглым?
Мейфилд рассмеялся, а трапперы обменялись тяжелыми взглядами. Самый крупный из них заявил:
– Ты здесь чужой, правил не знаешь.
– А что, каждый, кто здесь осядет, должен наряжаться телком?
– Ты собираешься осесть в нашем городе?
– Пока я только еду мимо, но присмотреться к местечку намерен хорошенько. Так что не удивляйся, если повстречаешь меня снова.
– Я вообще ничему не удивляюсь.
– Совсем? – Чарли подмигнул мне.
Мейфилд отослал трапперов прочь. Когда снаружи стало смеркаться, он велел зажечь в комнате свет: позвонил в средний колокольчик, и на звук – совсем иного тона – прибежал китайчонок лет одиннадцати-двенадцати. С небывалой ловкостью и расторопностью он перебегал от свечи к свече, зажигая их по очереди.
– Работает так споро, будто от этого зависит его жизнь, – заметил Чарли.
– От этого зависит жизнь его семьи, – ответил Мейфилд. – Мальчонка копит деньги, чтобы привести всех сюда: мать, сестру и папашку. Отец – калека, если я правильно понял, хотя черт его знает. Я и половину не могу понять из того, что этот сволочонок лопочет. Посмотрим, может, он цели и добьется.
Когда мальчишка запалил все свечи и комнату залил их свет, он снял шелковую шапочку и поклонился Мейфилду. Хозяин хлопнул в ладоши и воскликнул:
– А теперь танцуй, китаеза!
Услышав команду, мальчишка задергался совсем уж не изящно и дико, словно босиком ступал по раскаленным углям. Смотреть на это было противно, и если я прежде не имел о Мейфилде строгого мнения, то теперь с ним твердо определился. Стоило хозяину хлопнуть в ладоши второй раз, и мальчишка рухнул на четвереньки, задыхаясь и без сил. Мейфилд бросил ему пригоршню монет; китайчонок, собрав их в шапочку, быстро и бесшумно выбежал из комнаты.
Вскоре вернулась старуха. Она принесла шкуру, очищенную и натянутую на раму, словно на барабан. Когда она втаскивала эту громоздкую конструкцию через порог комнаты, я было встал помочь ей, но Мейфилд – чересчур резковато, пожалуй – одернул меня и попросил сидеть.
– Она сама, – сказал хозяин.
Старуха отволокла раму в дальний угол, где мы все могли полюбоваться необычным оттенком медвежьей шкуры. Затем, утерев пот со лба и тяжело ступая, женщина покинула комнату.
– Ваша служанка слишком стара для таких дел, – заметил я.
Мейфилд, покачав головой, возразил:
– Нет, она ураган. Пробовал я отправить ее на работу полегче и попроще, но она и слушать меня не стала. Обожает, в общем, тяжелый ручной труд.
– Что-то я не заметил на ее лице радости. Должно быть, старуха держит ее глубоко в себе?
– Мой тебе совет: выкинь ты эту чушь из головы.
– Не то чтобы она мне докучала…
– Зато ты докучаешь мне.
Тут вмешался Чарли:
– Как насчет награды за шкуру?
Мейфилд посмотрел на меня, затем на Чарли и швырнул через стол пять двойных орлов. Схватив монеты, Чарли отдал мне две. Я принял их и решил: пора кутить, кутить как никогда безумно. Деньги… Что наша жизнь без них? Жажда богатства у нас в крови, в самой душе.
Мейфилд тем временем позвонил в третий, самый большой колокольчик, и в коридоре послышались торопливые шаги. Я уже было приготовился, что на нас накинутся трапперы, ан нет. В комнату вбежало семь размалеванных шлюх: все в платьях с оборками и кружевами, все пьяные. Они тут же принялись за работу, то есть за нас, изображая любопытство, веселье, любвеобилие, похоть. Одна заговорила голосом маленькой девочки, видимо, так решив пробудить в нас желание.
Меня шлюхи быстро утомили, Чарли же, напротив, пребывал в наидобрейшем расположении духа. Его симпатия к Мейфилду росла на глазах. Внезапно в Мейфилде я увидел будущего Чарли, такого, каким братец станет, если проживет еще достаточно долго. И не соврал, не ошибся мертвый старатель: физиономии у Чарли и Мейфилда схожи, разве что Мейфилд старше, грузнее и алкоголя успел залить в себя вдвое больше. Как я мечтаю о мирной, размеренной жизни торговца, так Чарли желает бесконечного веселья и крови. Правда, не сам он станет лить эту кровь, он будет отправлять на убийство других, прячась за стеной вооруженных до зубов солдат, отсиживаясь в пропахшей духами комнате. И мясистые девицы станут подливать ему бренди в стакан и ползать по полу, визжа по-детски, задрав зад и пьяно трясясь от фальшивого смеха.
Мейфилд заметил, что я не предаюсь общему веселью как положено, с душой, и спросил, обиженный:
– Мои женщины тебя не устраивают?
– Нет, женщины – первый сорт.
– Тогда чего скис? Может, дело в бренди?
– И бренди у вас отменный, спасибо.
– Здесь накурено? Хочешь, я прикажу проветрить? Или тебе опахало?
– Не надо, все хорошо.
– Тогда в чем же дело? У тебя на родине принято недобро коситься на хозяина? – Мейфилд обратился к Чарли: – Честно признаться, я был в Орегоне, но как-то не интересовался его бытом.
– Что за дела привели вас в Орегон? – спросил Чарли.
– Сейчас уже не упомню. В юности меня часто посещали отчаянные мысли, и я гонялся то за одной мечтой, то за другой… В Орегоне, кстати, понес огромный убыток. Меня ограбили. Один хромец. Вы двое не хромаете, а?
– Вы сами видели, как мы вошли, – ответил Чарли.
– В тот момент я не обратил внимания. – Полушутливым тоном Мейфилд спросил: – Не соизволите ли встать и щелкнуть каблуками?
– Решительно возражаю, – ответил я.
– У нас обоих ноги крепкие и здоровые, – уверенно добавил Чарли.
– Но каблучками не щелкните? – спросил у меня Мейфилд.
– Да я скорее подохну.
– Какой недружелюбный, – заметил Мейфилд моему братцу.
– Сегодня – он, завтра – я, – ответил Чарли.
– Ну, сегодня мне больше нравишься ты, – заключил Мейфилд.
– Так что забрал у вас тот хромой? – спросил Чарли.
– Мешочек золотой пыли на двадцать долларов и кольт-патерсон с перламутровой рукояткой, которому вообще цены не было. Салун, в котором меня ограбили, назывался «Царственный боров». Вы, парни, как, бывали в нем? В малых городках дела идут то на лад, то под гору. Не удивлюсь, если этого салуна больше нет.
