Такой пощёчины власти снести не смогли. На этот раз на статью Чалмаева буквально обрушился пропагандистский аппарат партии, был запущен в обращение термин «чалмаевщина». «Хромой бес» объявил тотальный поход на «черносотенцев». Но мы в русских кругах над изобретателем термина «чалмаевщина» только посмеивались. Как ни парадоксально, широкая общественность бросилась читать обруганный журнал. В коридорах только о храброй «Молодой гвардии» и шептались. Мол, наконец-то, кто-то за русских заступился. Правду против «них» сказал. Лучшей рекламы, чем бешенство Яковлева, было не придумать. Средний партаппарат был весь в восторге. Знакомые офицеры ГБ наперебой звонили:
— Достань журнальчик — для своих «чалмаевщину» размножить!
И тогда Яковлев организовал провокацию.
рабление России. Мы были уже не те мальчики для битья, какими были до супервысшего образования, полученного в «Русских клубах». Совершенно неожиданно для горластых иудеев, привыкших к русскому безмолвию, — русские дали крупно сдачи. Нами было организовано оперативно письмо одиннадцати крупнейших писателей в защиту «Молодой гвардии» и, преодолев цензуру (письмо это прошло-таки через её стену — я для этого использовал всё свои «права»), оно попало на страницы воскресного «Огонька» — прямо пред очи Брежнева, который начинал свой выходной день с чтения любимого «Огонька». К тому же его ещё и предупредили, чтобы не пропустил письмо русских корифеев. Сам Шолохов позвонил, что всем сердцем вынужденное письмо поддерживает и что поднимет вопрос на ближайшем съезде партии. Ну, Второй Ильич понял, что дело далёко зашло.
Двенадцатым подписантом у нас тайно был Солженицын, он нам сочувствовал, мы могли организовать его подпись. Но упёрся Софронов: «Только без Солженицына! Для Володьки Солодина это лучший повод «Огонёк» в цензуре задержать. Этот главный яковлевский «бдила» и так будет на ушах стоять. Сделайте всё, чтобы Солодина нейтрализовать! И ни в коем случае не надо Солженицына». Мы смирились.
Мы поработали над письмом основательно. Я даже вписал в текст пресловутую «конвергенцию», не очень понятную самим писателям, зато ключевую в профессиональной терминологии контрпропагандистского аппарата. Бить так бить наотмашь — мы тоже умеем смертельные ярлыки клеить. Мы вели огонь по А. Дементьеву из всех калибров, засыпали письмами ЦК, издевались, где только можно.
Яковлев попытался организовать ответ письму одиннадцати. Симонов с трудом собрал шесть подписей членов правления союза писателей под ответом на письмо одиннадцати через тогда контролируемую евреями «Литературную газету». Но письмо развалилось, не дойдя до печати. Мы поработали с русскими писателями, которых Симонов попытался соблазнить на русофобию. Открыли им глаза, и они разобрались.
Бой же в закулисе разгорелся не на шутку, и отчаянные столкновения шли с попеременным успехом.
7. РУССКИЕ ОСЛУШАЛИСЬ!
Русские не только не сдались, «безмолвствуя», на милость победителя, как было привычно заведено в советское время, но — дерзко опубликовали свой русский манифест — «О ценностях относительных и вечных», блестяще написанный Сергеем Семановым. Мы понимали, что таким манифестом бросаем вызов уже даже не «хромому бесу» Яковлеву, а всей коммунистической идеологии. Требуем коренного пересмотра её принципов. Поднимаем своё Русское Знамя и громогласно объявляем, что готовы насмерть сплотиться под ним.
Впечатление, которое произвёл «семановский» манифест (так его довольно быстро прозвали и в наших, и в «их» кругах), было огромным. Последовательно по логическим темам, манифест охватывал всю панораму общественной жизни страны, брал всё болевые точки. И спокойно, доказательно, заглядывая в прошлое и показывая, как оно может, если им гордиться, плодотворно работать на современность, обозначал путь, по которому мы, русские, хотели бы, чтобы наше общество развивалось и дёр-
жавно укреплялось. Многие вслух говорили (и даже в высоких партийных кругах, на уровне помощников Дёмичева, Суслова, Черненко, самого Брежнева), что вот так, в такой проникновенной, спокойно объяснительной манере на уровне «столыпинской» патетики надо бы готовить для генерального отчётные доклады на съездах. А то, мол, наш яковлевский отдел пропаганды только руками умеет размахивать и ярлыки клеить. А тут программа просто и ясно, без иностранных слов подана — и кто враги, и кто друзья, и что делать всем сразу, по крайней мере, совершенно понятно. И я подозреваю, что от помощников такая оценка «манифеста» шла не по их собственной инициативе.
А вот кто буквально взбесился, так это «яковлевская свора», пытавшаяся монополизировать «голос партии». Те аж на стенку полезли: в этих «Русских клубах» уже для партии готовую разработанную программу подносят на блюдечке с голубой каёмочкой?!
Русский манифест резко изменил политическую атмосферу в обществе. До этого в статьях Чалмаева, Лобанова было, как выразился А.И. Солженицын в памфлете «Бодался телёнок с дубом», действительно нечто вроде нечленораздельного русофильского «мычанья» — праведного, но несколько забитого. С фигой в кармане. Как бы дерзящего из-под полы. А тут уже вполне чёткий и уверенный голос прорезался. Мы уже не жаловались, не вздыхали, не скулили, мы чётко формулировали нашу программу и не боялись, что хуже «их», хуже какого-нибудь липового доктора наук из Отдела пропаганды Яковлева знаем свою историю.
Сергей Семанов, как князь Святослав иудейским хазарам, гордо и уверенно послал «яковлевцам» берёсту: «Иду на вы». И не надо подозревать нас, что мы поступили так
спонтанно. От отчаяния. Вышли навстречу противнику на бруствер со Знаменем, потому что уже решились на всё. Цех, мы верили в себя и решили воевать по всем правилам современного полководческого искусства. Недаром Сергей Семанов написал несколько книг о выдающихся русских полководцах. Мы использовали военную науку.
Скажу честно про себя. Я понимал, что рискую головой, что будут долго и — самое страшное: тихо! за кулисой! — бить. Но надо спасать Русскую Идею, и я, используя всё сугубо профессиональные познания и всю самую свежую закрытую информацию, обнародовал на страницах «Молодой гвардии» (1970, № 3) программно-теоретическую статью с вызывающим заголовком «Силуэт идеологического противника». Я не говорил о наших ценностях — это предстояло фундаментально сделать Семанову. Я лупил из всей силы по «их» ценностям — по их окопам. Эта была артподготовка перед наступлением — артиллерийское обеспечение русского манифеста.
Уже в названии стояло «силуэт» — ещё даже до «Русофобии» Шафаревича. Но мы подстраховались. Статья начиналась с цитаты из «работы» члена Политбюро, второго секретаря по идеологии Суслова, а заканчивалась цитатой из «работы» кандидата в члены Политбюро — рабочего секретаря по идеологии Дёмичева. Так тогда было принято, и они, зная меня, бегло «проглядели» статью до публикации и дежурно согласились. Мол, валяй! Тем более, что статья была замаскирована под развёрнутую рецензию на две «апробированные» книги Марушкина и Кортунова, только что выпущенные «Наукой» и «Политиздатом». Они решили, что это очередной «барабан».
