сравнил эту цифру с той, сколько же за это время было собрано с города, и легонько так тыкнул их носом в немалый дефицит, который я покрыл из своего кармана.
Говорил я долго, но несмотря на это и жуткую духоту, все слушали, затаив дыхание, и к концу моей речи к своему удовлетворению я увидел в глазах подавляющего большинства один и тот же вопрос.
«Ежели он уйдет, то кто другой сможет потянуть такой титанический груз?! Кто кроме него?! Кто еще способен вот так безвозвратно потратить столько собственных денег?!»
Задавая себе этот вопрос, бояре невольно посматривали то на Якуна, то на Луготу, и всякий раз в их взглядах читался безоговорочный приговор.
«Нет, эти не сдюжат! И хребет пожиже, да и до денег слишком жадны, копейки своей не потратят!»
В общем, моя речь многим проветрила головы и вернула к реальности, а тех, кто все еще сомневался, чуть позже дожал пошедший по городу слух о неизлечимой болезни Якуна.
Как гласят выборные технологии нашего времени, в политике нет грязных методов, есть лишь результат.
После этой речи было большое собрание купечества в доме у Алтына Зуба. Неформальная, так сказать, встреча, вопросы — ответы. Я там выслушал все, что у торговых людей накипело, и о заслугах своих говорить не стал. Постарался в каждом конкретном случае разобраться. Кому-то пообещал помочь, кому-то намекнул, чтобы не зарывался, а в целом объявил им о скидке в десять процентов на товары с моих мануфактур для торговых гостей из Твери. Последнее сыграло решающую роль, и уходил я с собрания уже под общий восторженно-одобрительный гул.
Это был пряник для тех, кто понял и готов к позитивному сотрудничеству, а для непонятливых был и другой, не менее доходчивый аргумент. Мой стряпчий вынес на суд княжий дело о растрате купцом Путятой Заречным денег Тверского товарищества. Дело в том, что товар, который Путята потерял, пока сидел в тюрьме Дерпта, я просто списал как потери по форс мажорным обстоятельствам. Теперь же для вразумления неразумных все расписки подняли и выдвинули претензию, мол потери немалые были сделаны исключительно из-за небрежения и безрассудной жадности купца Путяты Заречного. Дело обещало быть долгим и грозило купцу большими расходами, а тем, кто смотрел на это со стороны говорило — не надо кусать руку дающую!
Теперь вот пришло время поговорить с простым людом. Я уже выступал и в кузнечной слободе, и у суконщиков, и на торговом конце. Этот край города оставил, так сказать, на десерт, тут и недовольных больше всего, да и бедноты тоже.
Начинаю свою речь, прямо как красный агитатор времен гражданской войны, с международного положения. Оказалось, русский народ не только в нашем времени интересом к политике отличается, но и в стародавние времена тоже этим грешком страдал.
Думаю, в этом веке даже еще больше. Тут ведь газет нет, все новости только из уст в уста, так сказать. Поэтому рассказываю народу про Орду, про литвинов, про Европу. Люди слушают так, что самый громкий звук — это шуршание валенок на снегу. Говорю про несметную ордынскую силу, про то как недавно ходили монголы на запад и как взяли штурмом наш русский город Киев.
— Несколько месяцев шла осада города, множество воинов полегло с обеих сторон, но к монголам все подходила и подходила подмога, а вот на стенах города опытных бойцов сменяли простые горожане. Те были и духом послабее, и на стенах толком не знали что делать, лишь бестолково суетились да мешали друг другу. В результате монголы все-таки взяли город приступом и вырезали все население до единого. Не пощадили ни старых, ни малых!
Едва я делаю паузу, как слышу крик из первых рядов.
— Дак тренироваться надо было киевлянам! С нами у этих моголов так легко не получится!
Бросаю взгляд в сторону кричащего и успеваю сыронизировать.
«Удачно, ничего не скажешь! Если бы этого крикуна не было, то следовало бы подставного поставить!»
Секундным затишьем фиксирую момент и смысл сказанного, а потом поворачиваюсь к стоящему в первых рядах старосте кожевников Ермиле Зыричу.
— А ты, Ермила, так же думаешь али иначе?
Тот, зардевшись от внезапного внимания, растерянно огляделся, ища поддержки у окружающих.
— А шо! Мы обороне научены, любому ворогу укорот дадим!
Киваю, соглашаясь со сказанным.
— Да, мы научены и ворога любого встретим достойно! А чья это заслуга?! — Впиваюсь взглядом в лицо старосты и повышаю голос. — Калиды это заслуга! Это он, не щадя себя, семь потов с вас спускает. Требует, что каждый горожанин знал свой десяток, свое место на стене, показывает, как из самострела стрелять, как копьем ворога ткнуть так, чтобы самому стрелу в брюхо не получить. Он с вами возится как с детьми малыми и днем, и ночью, дабы не случилось с Тверью того же, что и с Киевом, Черниговым и Рязанью!
Держу пронзительную паузу, не спуская пронизывающего взгляда с Ермилы.
— А вы чем ему платите за это?!
Вопрос вроде бы общий, но мои глаза ясно показывают, кому он адресован, и Зырич неуверенно оправдывается.
— Так чего же ночью-то?! Спать-то коды?!
Отрываю глаза от побледневшего лица и, улыбнувшись, обвожу взглядом всю площадь.
— Наш староста думает, что враг, подойдя к стенам, в первую очередь спросит. Вы как там, Ермила Зырич, проснулись али нет? А, выспались! Ну, тоды мы начинаем штурм.
Толпа ответила дружным веселым смехом, а я вновь обратился к старосте.
— Ну что, Ермила, так ты думаешь, или мне показалось?!
Под общий хохот староста смущенно бурчит.
— Да ничего я так не считаю…
Гомон стихает, и я максимально жестко ставлю завершающую точку.
— А коли не считаешь, так неча и хулу всякую про Калиду разносить! За первый раз строго спрашивать с тебя не стану, но запомни, староста. — Тут я поднимаю голову и кричу уже на всю площадь. — И вы все запомните! Коли доверяете кому, то следует за ним идти твердо и до конца, а ежели сомнения какие, то треба прямо спросить, а не шептаться за спиной да по углам темным.
Толпа вновь одобрительно загудела, а я поднял руку призывая к тишине.
— Вот как я сейчас, в преддверии выборов спрашиваю вас прямо. Вы доверяете мне?!
Не успеваю закончить, как площадь взрывается единым воплем.
— Даааа! Доверяем!
* * *
Выборы прошли на редкость спокойно. Лугота свою кандидатуру выставить не решился, и вновь как и в прошлый раз претендентов было всего двое. Я да Якун!
Голосовали тоже по старинке, поднятием рук. Когда выкрикнули мое имя, поднялся такой лес, что сразу стало понятно,
