Поднявшийся было Юлий задумался и молчал, бросая беглые взгляды на девушку и на конюшего. И покосился на старого толмача, ожидая, как показалось Золотинке, подсказки. Но старый дока, словно не понимая вопроса, имел выражение и отчужденное, и бесстрастное. Ничем больше не напоминал он того вдохновенного пророка, что вторил страстным речам девушки.
— Позволено ли будет и мне замечание? — сказал Рукосил из своего угла. Только излишняя изысканность слога выдавала обуревавшие его чувства. — Я хотел бы напомнить девице Золотинке, мещанке города Колобжега, недоучившейся ученице известного лекаря Чепчуга Яри, зачем она сюда явилась. Лечить. Успех ее будет, несомненно, вознагражден, а неудача карается по указу великого государя и великого князя Любомира. Это первое. Второе: назначенное девице Золотинке время истекло.
Толмач уложил многоречивое и ненужно прочувственное замечание Рукосила всего в несколько тарабарских слов.
— Рукосил! — с усилием встряхнулся Юлий. — Вы слышали, что сказала эта девушка?
— Несомненно, государь.
— Где люди, о которых она беспокоится?
— Несомненно, государь, я наведу справки.
— Я не хотел бы, чтобы эта девушка пострадала.
Не то. Все не то. Золотинка закусила губу, понимая, что этот… наследник не восстанет. Она не слышала, что отвечал Рукосил на последнее замечание княжича. На просьбу о помиловании.
— …Пусть девица займется делом. Время ее ушло, но, думаю, государь позволит прибавить четверть часа. — Не дожидаясь, что там велит государь, Рукосил и сам подал знак. Один из судей, поспешно встрепенувшись, перевернул песочные часы, которые уже осыпались и стояли и перед ним без употребления.
То был не лишенный великодушия, но точно рассчитанный жест: как же мало Рукосил обращал внимания на горячечную болтовню девчонки!
Песок струился, отмеряя иное время, не тронутое еще никаким событием и действием. Все, что говорила прежде Золотинка, как бы утратило значение, и все нужно было начинать заново, приступать к делу. А то, что было до этого, делом не считалось. В новом, девственно-непорочном времени, которое отмеряли запущенные Рукосилом часы, следовало говорить иные слова, думать иные мысли и начисто выкинуть из головы все обременительное для совести и разума.
Но Юлий не воспользовался любезностью Рукосила и вернулся на прежнее:
— Если ты вернешь мне разумение слованской речи, я сделаю… сделаю все, что смогу. Обещаю сделать все, чтобы разыскать твоих близких, — заявил он через толмача. — И еще что… поговорю с отцом обо всем… Хотя я не понимаю твоего предубеждения против конюшего Рукосила. Его считают одним из самых верных и деятельных радетелей престола. И то, что я вообще здесь перед тобой и слушаю твои удивительные речи — заслуга Рукосила. Он удалил Милицу, чудовищную пиявку, которая присосалась к телу нашего государства.
— Прекрасно! — с преувеличенной живостью воскликнул Рукосил, едва дослушав. — Но ближе к делу! К делу, черт побери! Я первый поздравлю ученицу знаменитого Чепчуга, когда у нее выйдет то, на чем свернули себе головы девяносто три ее предшественника — все до единого выдающиеся целители. А если девицу постигнет неудача, чего никак нельзя исключить, что ж, она будет наказана в меру своей самонадеянности.
— Я не хотел бы, чтобы девушка… чтобы Золотинка пострадала, — повторил Юлий, впервые назвав ее по имени.
— Но вы считаете справедливым, государь, чтобы пострадал я, в случае если лечение будет успешным? Давайте переведем на удобопонятный язык все, что это восходящее светило нам тут обещало. Получается вот что: я, говорит светило, вас вылечу, а за это удалите от себя Рукосила и возьмите меня. Рукосил ведь слишком много знает и умеет. Я тоже кой чего знаю и умею, но гораздо меньше, чем Рукосил, и в этом мое преимущество. Чем больше человек знает, чем он талантливее, тем опаснее, тогда как посредственность и умеренность есть главное и необходимое условие благонадежности. Вот что мы хотели сказать и не решились сказать без обиняков по причине нашей девичьей стыдливости!
Юлий выслушал, болезненно подернувшись в намерении возразить, но промолчал. Не нашел возражения или струсил, посчитав замечания Рукосила вполне уместной и своевременной поправкой к запальчивым пророчествам девицы. Золотинке это было уж все равно. Она и сама, может быть, теперь, когда ее горячечная речь отделилась от нее, как некое нечаянное порождение, не решилась бы повторить свои бредни. То вдохновенное прозрение прошло, и его уж нельзя было возвратить. Золотинка и сама как будто не очень себе доверяла. Можно ли было требовать большего от Юлия?
Золотинка, во всяком случае, ни на чем не настаивала.
Действуя по самому приблизительному, ясному лишь в основных чертах замыслу, она взяла Юлия в руки, то есть обхватила подрагивающими пальцами виски… крепче взялась, чтобы унять дрожь…
Волнение растворилось. Золотинка встретила взгляд юноши, в котором не ощущалось сопротивления. Полный смятения, почти страдая, он готов был довериться. В доверии этом, впрочем, было больше смирения, чем веры. Он приоткрылся, готовый и к худшему.
Она же смотрела долгим затягивающим взглядом и, когда Юлий качнулся в ее ладонях, тихо молвила:
— Прикрой глаза.
Дрогнули темные, как у девушки, ресницы, веки послушно опустились, не вовсе еще сомкнувшись…
Золотинка различала нечто похожее на дыхание, непостижимое, ускользающее биение жизни. Она оцепенела, проникая и впуская в себя, усилием разрушая целость покровов и оболочек, которыми укутан был Юлий. Хорошо знакомое и привычное усилие, которое требовало всего Золотинкиного естества без остатка, усилие, необходимое, чтобы приоткрылось внутреннее зрение, поначалу совсем смутное, словно ищущий в полумраке взгляд.
Потом она зашептала, пытаясь повторить усилие и словами. Перетекающие в мысль ощущения: мольба, смиренная просьба и возвышенное повеление, приказ.
Овеваемый дыханием слов и чувства, Юлий покачивался, как былинка в дуновениях ветра перед далекой еще грозой, — Золотинка удерживала его одним прикосновением пальцев. И столько страсти, столько силы и убеждения изливала она в своем шепоте, что, побуждая юношу, испытывала побуждение и сама. Зарождалось жгучее, почти обморочное желание поцеловать доверчиво приоткрытые губы… свежие губы, на которых замерло дыхание. Такие близкие, готовые ответить губы… Поцеловать… изо рта в рот вдохнуть волю свою и силу…
Она не сделала этого.
Юлий приоткрыл глаза.
С ним тоже происходило что-то сильное. Отсутствующий взгляд его выдавал полуобморочное забытье… Потом зрачки дрогнули, обегая близко склоненное лицо девушки, — так близко, словно не было между ними уже никакого необходимого чужим людям зазора…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
