Четыреста домов городка Планкоэ располагались террасами на склонах двух холмов, между которыми протекала река Аргенон. Море было совсем недалеко — всего в двух лье. Излучины реки петляли, одна красивее другой. До революции городок, как и многие другие в Бретани, был настоящим гнездом аристократов. Семья Шатобрианов соседствовала здесь с Ромадеками, Рагенелями, Буатейелями, Вильодренами, Ларжентэ. В красивых каменных домах, обращенных на улицу широким крыльцом и украшенных островерхими коньками крыш, размеренно текла тихая, не лишенная изящества жизнь, наполненная молитвами и безобидными пересудами, что перелетали от замка к замку и от дома к дому, между морем и лесами. Террор прошелся по этим местам тайфуном, унеся огромное количество жизней, так что прежнее искусство жить дало изрядную трещину, и почти ничего не осталось от старомодного, но мирного уклада, сопровождаемого звоном колоколов собора Назаретской Богоматери. Тут все друг друга знали, кого-то — любили, кого-то — недолюбливали: все как обычно в человеческом обществе. Но отсутствующие чувства заменяла изысканная вежливость: она порой становилась убийственной, и слово, произнесенное ледяным тоном, разило наповал не хуже криков и оскорблений. Пришли тяжелые времена, и улицы опустели. Да и к чему выходить за ворота, раз церковь закрыта? Разве что в базарные дни наблюдалось некоторое оживление, но в трактирах сидели в основном секционеры и солдаты Национальной гвардии. Люди на улице не задерживались: сделал свое дело — и домой!
Планкоэ, конечно, изменился, но, как и в Сен-Мало, сейчас здесь ощущались как будто бы подземные толчки, свидетельствующие о том, что жизнь скоро возродится. Вот, например, жители стали открывать ставни.
Обе девицы Вильне встретили гостей с нескрываемой радостью: от них можно было узнать последние новости. Бран Фужерей когда-то был частым гостем в салонах Планкоэ, но в последнее время что-то давно не появлялся. Что до Лауры, уже одно ее имя обеспечивало теплый прием: здесь с ее матерью не были знакомы, но знали, что свадьба дочери устраивалась в Версале, что спустя какое-то время она считалась умершей и что Мария де Лодрен вышла замуж за псевдовдовца. Но известно было и то, что мать умерла, и из деликатности этой темы не касались.
Глядя на девиц Вильне, казалось, что двоится в глазах: близнецы были так похожи, что родители, чтобы их не перепутать, в детстве повязывали одной из них на руку голубой бант. Помимо всего прочего, они были совершенно одинаково одеты, так что только самый проницательный человек смог бы с точностью определить, кто из них мадемуазель Луиза, а кто — мадемуазель Леони… Что до их возраста, его просто невозможно было определить на глаз: обе так высохли, что окончательно его потеряли.
Они вовсю старались продемонстрировать свое гостеприимство, потчуя гостей скромными кушаньями, хлебом, маслом и медом, но подавали все это на роскошных розовых тарелках времен Ост-Индской компании, которые оказали бы честь и королевскому столу. После еды, усевшись на краешки стульев и грызя что-то, как мышки, они затихли в ожидании, когда им объяснят причину, по которой гости отправились в дальний путь. Убедиться, что сестры не перешли еще в мир иной, — это само собой, но тонкое чутье подсказывало им, что это не единственный повод. Фужерей не заставил их долго ждать.
— «Друг стихии» пришел ко мне ночью, во время бури, и я приютил его до тех пор, пока он сможет снова выйти в море. Он передал мне мешок, а я привез его вам.
— Слава богу! — воскликнула мадемуазель Луиза и широко перекрестилась. — Мы так волновались, что время идет, а мы так ничего и не получаем.
— Но… вам, наверное, известно, что люди из Валя были арестованы и двое из них погибли? Молодой Шатобриан, приехав, об этом еще не подозревал. Он не мог понять, кому довериться, и отдал все мне.
— Означает ли это, что вы снова к нам вернулись, дорогой друг? — трепетно спросила мадемуазель Леони, с детства питавшая нежные чувства к этому колючему господину из Фужерея. — Как было бы чудесно!
Одним взглядом сестра словно опрокинула на нее ушат холодной воды, остудив такой нескромный пыл: она могла терпеть влюбленность Леони в мужчину, которого сама слегка недолюбливала, только при условии, что та будет держать свои чувства при себе. Их кровный союз был гораздо более важным, чем всякие любовные глупости.
— Нет в этом ничего чудесного, — проворчал герой романа Леони, добавив: — Надо же чем-то заняться. Уж лучше чем-нибудь полезным…
— Не пристало считать наше дело случайным времяпрепровождением, — строго заметила мадемуазель Луиза. — Люди, отдавшие ему жизнь, заслуживают, чтобы им помогали по зову сердца… но главное, конечно, что груз прибыл. Из-за плохой погоды мы так и подумали, что он причалил где-то еще, но полагали, что скорее всего он сделал это в бухте Севинье на мысу Фрейель, и в этом случае первая остановка случилась бы в Монбране, а не у нас.
— Как бы там ни было, мешок предназначается Буазарди, и лучше будет, если я доведу дело до конца. Там золото, ассигнации и приказы. Довольно тяжело и небезопасно для перемещения. Я оставлю мешок у вас, пока мы съездим в Гильдо с мадам де Лодрен. И заберу на обратном пути, чтобы передать Буазарди… если, конечно, вы откроете мне, где он скрывается.
— Это ни к чему! — тут же взвилась мадемуазель Луиза. — Мы сами все сделаем.
— У вас есть посыльный, способный проделать такой путь?
— Я и есть посыльный! — уточнила она тоном, отбивающим всякую охоту смеяться над ней.
Но Леони все-таки улыбнулась:
— Видели бы вы ее одетую в крестьянскую одежду, с козьей шкурой за спиной, в деревенской шляпе! На ногах сабо, а в руке — здоровенный посох! То-то бы удивились! К тому же Луиза, как никто, знает Юнодейский лес…
— Леони, вы разболтались!
— Но ведь с нами друзья! — оправдывалась сестра. — Он доказал, что не враг нам. Так к чему секретничать?
— Так и так Арман сказал мне, что Буазарди занял район Юноде, — оборвал их препирательства Бран Магон, — но территория леса большая, и, поскольку он сам не знал точного места, я позволил себе уточнить у вас. Но теперь, когда вы сами вызвались идти, мне все это ни к чему, а если я понадоблюсь Буазарди, то он знает, где меня найти!
— Я так и передам ему, — уверила его мадемуазель Луиза. — Не обижайтесь на мои давешние слова, — извинилась она с улыбкой, — мы привыкли бояться любого звука, попавшего в чужое… невидимое ухо.
Последние слова, произнесенные с запинкой, были долгом вежливости по отношению к Лауре, которая вполне могла бы принять на своей счет излишнюю сдержанность мадемуазель де Вильне. Лаура с благодарностью улыбнулась ей. Но тут мадемуазель Леони, судя по всему с болью осознав, что мужчина, чудом снова возникший в ее жизни, сейчас уедет, да вдобавок в сопровождении молодой дамы, слишком, на ее взгляд, соблазнительной, решилась задать вопрос:
