Получили они также и описание этого Рока: низкорослый, с обильной растительностью на лице и на теле, с острыми, глубоко посаженными глазами, с трескучим голосом и властным тоном. Его манеры и осанка заставляли думать, что этот похититель был аристократом, и от этого Батц совсем расстроился. Хоть он и знал, что многие дворяне перешли на сторону революции, но тем не менее находил отвратительной миссию возвращения во Францию бедного ребенка, хоть и королевской крови, для водворения его обратно в темницу, к мучителям. С этим он смириться не мог. И вот, поблагодарив герцогиню и принца, он снова отправился в Париж. Его приезд совпал с началом кровавой бойни на площади Низвергнутого Трона. Там на его глазах погибла Мари Гранмезон, его Мари, чья любовь к нему была такой беззаветной. Мари не предала его, оставаясь верной до самой своей ужасной кончины, которой она могла бы избежать, если бы отступилась от Жана… Ночью он прокрался вслед за могильщиками, увозящими все шестьдесят жертв «кровавой мессы» ко рвам, выкопанным в саду старого монастыря, и от того, что он увидел, барон чуть не лишился рассудка. Мари стала жертвой своей любви и преданности, и Жан поклялся, что теперь, приняв эту жертву, ему было просто необходимо отыскать мальчика, которому он посвятил жизнь и которого у него отняли. Надо было его найти и спрятать в надежном месте… в ожидании французского трона.
У него почти не осталось друзей, отважных соратников по тайной войне. Практически всех казнили в одно время с Мари, а оставшиеся эмигрировали. Только Анж Питу был рядом, но и это воодушевляло. Молодой человек покинул ряды Национальной гвардии, но не растерял журналистского мастерства и сотрудничал со всеми еще не угасшими изданиями свободной прессы. Само Небо его послало! Ведь это у него Батц скрывался в смутные дни после 9 термидора, когда перевернулся мир и на гильотину отправились вчерашние вожди. Их заменили другие, немногим лучше: Бар-рас, Тальен, Фуше… По крайней мере, двое из них приложили руку к убийствам, совершенным в Бордо или в Лионе, но теперь они силились натянуть новую маску добродетели! Ах, как было приятно снова очутиться в квартирке газетчика и ежедневно ощущать его неизменно доброе расположение духа, его юмор и дружескую надежность. Они вспоминали тех, кого сейчас не было с ними, говорили о Лали и о Лауре, хотя Батц и не разрешал себе думать о ней, чтобы не потерять стойкости и упорства.
Как-то вечером они поехали в дом в Шаронне, принадлежавший Батцу, хотя по бумагам он числился за Мари. Теперь он походил на пустую коробку: здесь побывали мародеры, оставив после себя лишь мусор в большом овальном салоне, где Мари так любила сидеть в уголке у камина. А в рабочем кабинете просто разожгли на полу костер, сжигая бумаги. Повсюду царило разорение: и в большом зале павильона, где столько раз собирались друзья на веселые пирушки, и в спальне Мари, и, наконец, в этой изысканной комнате, где все было сделано по ее вкусу и где, как казалось Жану, его острое обоняние уловило едва различимый запах духов Мари, но зеркала, треснувшие под чьим-то грубым кулаком, уже не хранили отражения ее милого лика.
Совершенно пустой дом? Не совсем. Вооружившись обнаруженными в кухне канделябрами, они спустились в погреб. Здесь их взгляду предстала та же грустная картина: замечательные вина Батца улетучились, повсюду валялись пустые или разбитые бутылки, но механизм, отворявший потайную дверь, не был замечен грабителями и потому уцелел. В дрожащем свете свечей обрисовались печатные прессы и нетронутые пачки ассигнаций. В тайнике, устроенном в стене, сохранился и небольшой золотой запас. Еще до бегства от людей Верня Батц спрятал здесь все, что оставалось от Золотого руна Людовика XV, за исключением, конечно, большого голубого бриллианта Людовика XIV и рубина «Бретонский берег», но все равно это было целое состояние. Жан забрал все, взял и золото, распихав его по карманам, своим и Питу. Набил ассигнациями принесенный для этой цели мешок, тщательно затворил потайную дверь, и друзья наконец вылезли на поверхность, где загасили свечи.
— Где ты собираешься все это прятать? — поинтересовался Питу. За время их совместного проживания он наконец-то решился называть на «ты» своего бывшего шефа. — Во всяком случае, только не… у нас. У консьержки исключительно тонкий нюх!
— Нет, не у нас. У Лауры. Там я присмотрел одно такое место… Сходи завтра и возьми ключи у Жюли Тальма.
— И тебе кажется, что там все это будет в безопасности? Нежилой дом может показаться легкой добычей…
— Согласен. Но в соседнем доме живет любовница Тальена[30], красавица Тереза Кабаррус, которую народ называет «термидорская Богоматерь». Такое соседство обеспечит безопасность понадежнее целого батальона жандармов.
Им пришлось ждать рассвета, пока откроют городские ворота, чтобы пробраться назад в Париж. В кухне они нашли кое-какую мебель, растянулись на лавках и на несколько часов погрузились в сон, но уже на заре оба стояли у ворот Баньоле, через которые и вошли в город практически без всякого труда. Чувствовалось, что страшные дни террора уже, слава богу, позади!
— А теперь, — сказал Батц, раздеваясь, чтобы умыться, — надо попробовать разузнать, что происходит в Тампле.
И, как обычно в сложной ситуации, он отправился на улицу Белых Плащей советоваться со своим старым другом по прозвищу Черный.
Бывший генерал-лейтенант полиции, разжалованный в королевские библиотекари во время следствия по делу об «Ожерелье королевы», а все из-за того, что оказался слишком прозорливым, он почти совсем не изменился за тот год, что они не виделись. Он был одет безукоризненно: во все черное, лишь белый галстук выделялся на фоне темного силуэта. Бывший генерал продолжал царить в своем мире книг, папок и бумаг, число которых неуклонно росло. Так и не сумев расстаться навсегда со страстью к своей потерянной службе, он сумел окружить себя целым сонмом добровольных осведомителей, которые держали его в курсе всех щекотливых дел. Щедрость его была общеизвестна, и все эти мужчины и женщины, работавшие на него, были ему благодарны еще и за то, что из всех полицейских чинов, сменявших друг друга после Никола де ла Рейни[31], он был, вне сомнения, самым человечным и не чуждым жалости. Такое в преступном мире не забывается.
— Бог мой, — проговорил он, поднимаясь навстречу гостю, — вот уж кого не ожидал увидеть! Даже и не надеялся! Что поделываете в Париже?
Его глаза лучились радостью, но барон заметил в облике друга и некоторую тревогу: рука Черного, опиравшаяся на набалдашник трости, подрагивала. Только ли от возбуждения или возраст тоже был тому виной? Старик, а ему было шестьдесят два года, казался ему еще более похудевшим, свежие морщины бороздили лицо светского лиса.
