Шорты у нее были на резинке, и снять их было легко, но Пейдж все же немного повозилась, стаскивая их с бедер. Когда они упали на пол, девушка очень осторожно выступила из них, чуть-чуть покачнувшись. Сняла футболку и почувствовала, как напряглась грудь. Пейдж поймала на себе его взгляд, ощутила горячую волну его желания, захлестнувшую ее, вызвавшую ответное желание такой силы, что на этот раз ничто не должно было встать на его пути. Даже проходящие мимо люди.
К тому времени, как она отбросила от себя одежду и стояла, глядя на Антонио, который в свою очередь смотрел на нее, она полностью принадлежала ему. Он мог делать с ней все, что хотел.
– Господи, помоги мне! – вот все, что он сказал, смотря на изгибы ее тела и желая ее.
– Господи, помоги нам. Разве ты не это хочешь сказать? – возразила Пейдж.
– Да, – отрывисто проговорил Антонио и кивнул. – Да, я думаю, что можно сказать и так. А теперь иди сюда, – приказал он внезапно севшим голосом.
Пейдж решительно пошла в его объятия, и их поцелуй был совершенно не похож на тот, которым она одарила Антонио раньше. Никакого сомнения, никакой нежности. Только грубая, первобытная страсть.
Опыт, приобретенный прошлой ночью, ни в коей мере не подготовил Пейдж к этой… этой мрачно-сильной и всепоглощающей страсти, которую выплескивал на нее Антонио.
Удивляясь самой себе, Пейдж набросилась на него, ероша пальцами ему волосы, вонзая ногти в кожу. Антонио схватил в пригоршню ее длинные локоны, обвил их вокруг руки и потянул голову Пейдж назад, так, что их губы разъединились. Шея и спина у девушки выгнулись, и она невольно оторвалась от него.
Свободной рукой Антонио дернул бант между ее грудями. Пейдж задохнулась, когда почувствовала, что верхняя часть бикини разделилась пополам, а потом и вовсе спала с тела.
На секунду глаза их встретились. Антонио снова приник к губам Пейдж, обвив ее талию рукой и сильно прижав к себе. Ее руки крепко обвились вокруг его шеи. Пейдж застонала, когда он засунул язык ей в рот.
Потом ее ноги легко оторвались от пола, и Антонио понес Пейдж в спальню. Она все еще крепко прижималась к нему. Но как только они добрались до спальни, Антонио оторвался от ее губ и положил поперек постели. Пока он раздевался сам и стаскивал жалкие остатки бикини с Пейдж, она лежала, беспомощно раскинув руки, охваченная полубессознательным возбуждением.
Сердце у Пейдж остановилось, когда Антонио наконец стянул с нее розовый клочок материи. Ее лицо разгорелось только оттого, что он просто смотрел на ее обнаженное тело. Казалось, это длилось целую вечность.
– Ты так красива, – выдохнул Антонио и неожиданно нежными движениями начал ласкать ее там, куда смотрели его глаза.
Пейдж издала протяжный стон, потом закусила нижнюю губу. Когда же он заменил руки губами и языком, она вскрикнула от самого пронзительного, самого сладкого удовольствия, какое когда-либо испытывала.
– Антонио, – простонала Пейдж, ощущая почти физическую боль, – Антонио, пожалуйста…
Когда он углубился в ее горящую, трепещущую плоть, она снова выкрикнула его имя. Эхо ее голоса отразилось от стен и прокатилось по всему судну. Антонио тоже бормотал что-то прямо ей в ухо, давая Пейдж понять в этот оглушительно интимный момент, как много она значит для него, насколько сильно он хочет быть с ней, именно с ней, а не с какой-нибудь другой женщиной.
– О, Антонио! – воскликнула она чуть позже, крепко прижимая его к себе. – Ты был великолепен!
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Великолепен. Это она великолепна, неоднократно вспоминая день их прибытия в плавучий дом, думал Антонио. Великолепная подруга. Великолепная любовница. И великолепная женщина. И как умеет слушать!
Антонио с удивлением обнаружил, что рассказывает ей о себе, незаконнорожденном сыне, все: о матери, с четырнадцати лет ставшей проституткой и в конце концов погибшей от ножа пьяного солдата; о бедном нищенском детстве у дедушки и бабушки, трудном отрочестве у дальних родственников в Австралии. Родственники дали ему возможность учиться, и Антонио занялся иностранными языками – к ним у него был природный талант. Потом Антонио покинул их дом, стал работать и с тех пор не поддерживал с ними отношений. Его престарелые дедушка и бабушка, как он выяснил некоторое время назад, давно умерли.
Слушая его исповедь, Пейдж так бурно ему сочувствовала, что Антонио в очередной раз был потрясен – и покорен – ее нежностью и сердечностью. Тогда он понял, что Пейдж будет хорошей матерью и любящей женой.
В свою очередь он тоже спросил Пейдж о ее матери. Но что она знала? Только то, что ее мама была сиротой.
Возможно, именно бедность и недостаток внимания, подумал Антонио, и явились причиной того, что мать Пейдж стала честолюбивой, безжалостной и себялюбивой.
Слава Богу, Пейдж совсем не походила на нее. У девушки также не было совсем ничего общего с ее отцом, за исключением разве что ума и жажды жизни.
…Так проходили их свободные от любви часы. А таковых набиралось немного: любовью они занимались везде и всегда, в любое время дня и ночи.
Иногда они делали попытки отдыхать, то есть плавали, читали, рыбачили. Пейдж старалась повкуснее приготовить обед – приставать к берегу им не хотелось.
А между тем уже наступил понедельник. Дни летели незаметно.
Утром Антонио позвонил и заказал столик в ресторане на вечер среды, это был день рождения Пейдж. Подарки он купил еще в Сиднее.
Но главным подарком, как он самонадеянно считал, должно стать предложение руки и сердца.
Влюбилась ли она в него серьезно, а не по-детски, как раньше?
Или ею движет только физическое влечение?
– Бездельничаешь?
Голова Антонио оторвалась от полотенца: перед ним маячили стройные ножки Пейдж.
Антонио улыбнулся. На девушке были короткие фиолетовые шорты и фиолетово-белый полосатый лифчик, почти не закрывавший полную грудь.
– Придираешься, милая. Я ведь, кажется, затем и отправился в эту поездку, – заметил Антонио, – чтобы побездельничать. Не забыла?
– Но не все же время. Ты собираешься заняться сегодня чем-нибудь стоящим?
– Ну… попозже днем я намерен серьезно порыбачить. У нас кончаются запасы пищи.
– Рыба клюет в темноте. До тех пор еще много времени.
– Тогда позагораем?
Пейдж так комично-возмущенно поглядела на него, что Антонио восхитился. Что за девушка! Он вспомнил вчерашнее барбекю и Пейдж в маленьком вызывающем фартучке на очаровательном голом теле… И сзади бантики! Конечно, барбекю не состоялось!
Почему банты так его возбуждают? Даже сейчас, подумав о них, он ощутил волнение.
– Ну, в чем дело? – спросил Антонио, чувствуя, что возбуждается все больше. – Вокруг никого нет, снимай все, будешь шоколадкой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
