В душе все еще звучал низкий грудной смех.
– Боюсь, что выхода нет, – заключил Перегрин и закрыл книгу. – И все же в моем распоряжении еще целых две недели. Постараюсь провести оставшееся время с максимальной пользой.
Честно говоря, Бенедикт готовился к более серьезным неприятностям. Перегрин почти не задавал своих коронных вопросов – «почему» и «зачем». Возможно, он наконец понял, что поведение отца не поддается разумному толкованию, и перестал искать логическое объяснение странных, а порой и нелепых поступков.
Пожалуй, племянник все-таки постепенно взрослел и учился проницательности.
– Прошу вас, сэр, можно мне завтра пойти в Британский музей? – снова заговорил Перегрин. – Хочу еще раз попробовать нарисовать голову молодого Агамемнона. Я просил миссис Уингейт о дополнительном уроке в субботу – в самом музее или в Египетском зале, но у нее нет времени. Она сказала, что все утро и половину дня должна провести на Сохо-сквер.
– Наверное, заказ на портрет, – предположил Бенедикт. – Скорее всего, какой-нибудь торговец, чью дочь она обучала, признал талант.
– А мне кажется, она подыскивает новую квартиру, – возразил Перегрин.
Бенедикт поймал себя на мысли о том, что Сохо-сквер значительно приличнее окрестностей паба «Разбитое сердце». И все же этот адрес тоже не отличался респектабельностью.
– Я бы не советовал там жить, – заметил он. – Неразумно селиться так близко к Севен-Дайалс. Место почти такое же неудачное, как Саффрон-Хилл.
Перегрин нахмурился.
– Разумеется, географические предпочтения миссис Уингейт нас не касаются, – продолжил Бенедикт. – А если хочешь посетить Британский музей, то лучше отправься туда вместе с Томасом. Мне не слишком интересно убивать время, пока ты будешь рисовать.
– Конечно, – с готовностью согласился Перегрин. – Вам будет ужасно скучно. Я и сам понимаю, что должен вести себя очень сдержанно – совсем как на уроке. И даже если рядом окажется кто-нибудь из сотрудников музея, я ни слова не скажу о саркофаге из красного гранита, который они поставили во дворе – том самом, о судьбе которого так беспокоится тетя Дафна, – хотя с синьором Бельцони они обращаются поистине позорно.
– Так оно и есть, и рано или поздно Руперт начнет вышвыривать музейное начальство из окон, – поддержал Бенедикт. – Но тебе все равно лучше помалкивать.
Меньше всего на свете виконту хотелось оказаться вовлеченным в баталии по поводу бесценных находок Бельцони и в бесконечное выяснение отношений: что кому принадлежит и кто за что обязан платить? Он тактично, но последовательно и упорно отклонял многочисленные попытки Дафны вовлечь деверя в бесконечную нудную войну. Битв и без того хватало. Главным поводом для кровавых сражений оставалось будущее юного графа Лайла.
– Даю честное слово, сэр, что не обмолвлюсь ни единым словом, – заверил Перегрин.
– Что же, прекрасно. В таком случае можешь отправляться с Томасом.
Довольный мирным решением запутанного и опасного вопроса, лорд Ратборн вышел.
Он не заметил того виноватого взгляда, которым проводил его племянник.
Глава 5
Британский музей, суббота
22 сентября
Причина виноватого взгляда Перегрина заключалась в том, что он не упомянул имени юной леди Уингейт – той самой, которая сидела на раскладном стульчике рядом с ним. Юные художники копировали огромную голову фараона, высеченную из красного гранита. Эту голову юного Агамемнона Бельцони прислал из Египта.
В отличие от Египетского зала Британский музей редко оказывался переполненным, поскольку пускали туда по билетам, а достать билеты было очень трудно. Говорили даже, что легче попасть в «Олмак» – самое популярное среди представителей бомонда место.
Как Оливии удалось достать билеты, Перегрин не знал, да и не пытался узнать.
Посетителей в зале было мало. Однако, несмотря на это, дети старались говорить тихо и старательно работали карандашами.
– Мне будет совсем не трудно писать тебе в Эдинбург, – уверяла Оливия.
Лучше бы она не писала, подумал Перегрин. Необычные письма таили серьезную опасность.
Ему не следовало быть сейчас здесь, рядом с рыжеволосой, синеглазой девочкой. Никто из взрослых в его семье не одобрил бы эту дружбу. Мисс Уингейт была обманщицей. Сегодня, например, сказала маме, что пойдет в музей со школьной подругой, в сопровождении ее матери.
Если честно, то сам Перегрин тоже умолчал о некоторых существенных деталях экскурсии, но он хотя бы не говорил откровенной неправды. И все равно совесть не давала покоя. Оливии же, судя по всему, муки совести были совершенно не знакомы.
Молодой граф знал это; знал, что Оливия способна на многое. Но ничего не мог с собой поделать. Противостоять ей было невозможно – точно так же, как оторваться от чтения занимательной истории о привидениях. Если уж начал читать, то непременно дойдешь до самого конца.
– Взрослые проверяют все твои письма? – поинтересовалась Оливия.
Перегрин покачал головой:
– Кроме тех, которые приходят от родственников и от школьных товарищей.
– Тогда все очень просто. Почерки родственников, наверное, все знают, так что я притворюсь одним из бывших одноклассников. Выберем имя и название школы, а почерк я изменю – так, чтобы походил на мальчишеский.
Предложение звучало крайне заманчиво. Яркие, безудержные, полные фантазии письма Оливии определенно скрасят нудные школьные дни. Но разве это не преступление? Если дядя узнает….
– Ты очень бледен, – заметила Оливия. – Наверное, мало бываешь на воздухе. Или плохо ешь. На твоем месте я ни за что не позволила бы Шотландии испортить себе аппетит. Это прекрасное место, и далеко не все шотландцы так суровы, как принято думать.
– То, что ты предлагаешь, называется подлогом, – прошептал Перегрин. – Это серьезное правонарушение. Тебя могут посадить в тюрьму и даже повесить.
– Так ты считаешь, что лучше просто прекратить переписку? – беззаботно поинтересовалась Оливия.
– Наверное, это самое разумное.
– Да, скорее всего ты прав. Ну а необходимые детали я постараюсь проработать самостоятельно.
Перегрин знал, что спрашивать не стоит, но удержаться не мог. Через минуту вопрос сам выпрыгнул из него.
– Какие детали? – прошептал он. – Относительно чего?
– Детали моего испытания, служения, – так же тихо ответила она.
– Какого служения? Ты все равно не сможешь стать рыцарем, пока не вырастешь.
Мальчик учился куда быстрее, чем казалось дяде. Перегрин не стал повторять роковую ошибку и заявлять, что Оливия совсем не сможет стать рыцарем. От этого она сразу взбесится. Он не боялся нового нападения, но опасался, что скандал привлечет внимание. А это окажется тем самым роковым происшествием, о котором предупреждал дядя, и немногие оставшиеся уроки рисования сразу пропадут.
