— Знаю, знаю, — немного с раздражением сказал посол.
Гвадалахара
Я проснулась рано утром от внезапного внутреннего толчка, смутное, тяжелое чувство было на душе. Это чувство мне было знакомо уже девять лет.
Сегодня девять лет прошло с тех пор, как исчез мой отец.
Закрыв лицо руками, я шептала: «Папа родной, где ты? Жив ли ты? Я хочу знать… О, хотя бы что-нибудь, что-нибудь узнать о тебе. Боже мой! теперь я знаю, я очень хорошо знаю, что на свете существует еще одна страшная пытка и этой пытке Сталин подверг миллионы людей вне тюрьмы».
Я тихонько встала и прошла в детскую, где, утонув в безмятежном утреннем сне, тихонько посапывали дети.
Володе девять лет. Он родился через полтора месяца после ареста отца. И он никогда не услышит голос любимого дедушки и не почувствует прикосновения его ласковых рук.
Дети, увидев играющего с внуками пожилого мужчину, иногда спрашивали:
— Мама, где наш дедушка?
Сжавшись, как от удара, стиснув челюсти, я, еле сдерживая рыдания, отвечала:
— Родные мои, наш дедушка умер.
«Умер». Как тяжело мне было произнести это слово!
Как я могла объяснить им в этом возрасте, что их дедушка арестован и казнен как «враг народа»? Когда хотелось закричать:
Кто и зачем посмел поднял руку на отца и не только на отца, а на сотни тысяч и даже миллионы таких же ни в чем не виновных людей и отнял неповторимую радость у моих и у многих других детей?!!
Я не виню и не винила тех или того, кто это делал, но я крепко и всю жизнь винила и виню того единственного палача, кто требовал этого и кто ставил на списках резолюции «расстрелять» или заставлял других ставить свои подписи на списках сотен тысяч и миллионов простых честных людей, так как, если бы они не выполнили его приказы, они сами были бы казнены.
Рука, поднятая Петей, Колей, Витей для выстрела, была поднята Сталиным, и он держал ее крепко до тех пор, пока она полностью выполняла его зловещую волю. У меня на всю жизнь запечатлелась картина, как он ехидно улыбаясь, крутил, вертел шарики из мякоти хлеба и бросал их в глаза своей собственной жене, и молодая цветущая женщина, не выдержав унижения и издевательств, покончила собой. Вот так он безжалостно крутил, вертел властью, попавшей к нему в руки, и судьбой многомиллионного населения страны, доставляя себе с ехидной улыбкой удовольствие.
С улицы доносились звуки музыки. Кому-то пели серенаду. Я открыла окно. Город постепенно просыпался. Из дверей противоположного дома вышел пожилой седой господин с тростью. Он подошел к группе «марьячос» и, размахивая ею, запел сильным голосом вместе с ними — Гвадалахару.
Гвадалахара… Боже мой, куда судьба меня закинула! Ведь это слово для советских людей, как сказка несбыточная мечта, а я вот здесь, рядом… Пошел уже третий год, как я жила в Мексике, а я никак не могла привыкнуть. Жизнь за границей мне казалась длинным, фантастическим сном.
И невыносимо больно было слышать и думать о том, что происходит сейчас там, у нас на родине, что Сталин, сумев оправиться от своего кратковременного испуга и набрав силы и чувства жажды мести за годы войны, творит то же самое, что и до войны, со своим народом-победителем.
Из дверей выскочили двое мальчиков в длинных, до пят халатиках, подбежали к господину:
— Абуелито, нос вамос кантар кон тиго, порфавор![21]
Он взял одного и другого под руки, закружил вокруг себя и подойдя к «марьячос», сказал:
— Порфавор, уна кансион пара естос мучачитос[22].
И присев на корточки, «марьячос» запели для них.
Закончив пение, поблагодарив друг друга, сели в такси и уехали.
Мне трудно передать свои чувства, пережитые в эту минуту. Разве мог этот дедушка представить себе, что кто-то войдет в его дом, уведет его среди бела дня, обвинив в нелепых, несуществующих преступлениях, и он исчезнет так же, как исчез мой отец?! Если бы я даже высказала ему такую мысль, он принял бы меня за ненормальную.
А вот там, на моей родине, где во все горло, день и ночь орут о том, что строится самая счастливая жизнь на земле, где поют: «Я такой другой страны не знаю, где так вольно дышит человек», нет семьи, в которой не было бы узника! Вот и сейчас почему всех вернувшихся после войны из фашистского плена отправляют в наши лагеря?! Они же вернулись на свою Родину.
Срочный вызов в Москву
Страшный сон
Устав от этих бесконечных мыслей, которые теперь не давали мне покоя даже на работе, я возвращалась домой почти больная. Головные боли не покидали меня ни на секунду.
Приняв лекарство, я, кажется, уснула.
Проснулась я от прикосновения мужа:
— Ты очень стонешь во сне… На, возьми, приложи лед к голове. Холодное тебе поможет.
— Что случилось? Мне кажется, что-то страшное мне снилось.
Муж несколько раз прошелся по комнате и, присев на край кровати, произнес:
— Нина, сегодня пришла телеграмма из Москвы…
Я вскочила:
— Не надо Кирюша, не говори больше, я знаю все, я как будто все это предчувствовала.
Почему нас вызывают без всякой на то причины?
Никогда ни в каких склоках в посольстве мы не участвовали, вели себя со всеми одинаково корректно. Без разрешения посольства мы ни с кем не встречались, если это не касалось служебных встреч, а просто так называемых светских. Кто-то приглашал в гости, реже — домой, чаще всего на какие-то проводимые мероприятия в клубе, где собиралась в те дни очень, очень просоветски настроенная публика и где чаще всего проводились вечера по сбору денег, или какой-либо еще помощи в то тяжелое для Советского Союза время.
Но я совершила «преступление», я скрыла от наших правоохранительных органов, что отец мой арестован как «враг народа». И этого одного больше чем достаточно было не только чтобы на долгие годы загнать человека туда, куда — как говорили у нас — Макар телят не гонял, то есть в тюрьму, но и лишить жизни.
Почему так внезапно и вдруг вызывают, когда кажется нет никакой, ну просто никакой причины для этого?
У Кирилла все идет так благополучно, что все только удивляются и вся школа на мне держится, на мое место надо прислать двух преподавателей с полным окладом, так что случилось? Почему? И в том отделе, где так успешно работал Кирилл, все время нужны новые кадры, тем более сейчас.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
