могу выколоть ему глаза, могу вспороть живот, а могу отрезать ему то, что ему и так вообще-то иметь не положено! Ведь он не мужчина с самого рождения, и с таким хвостиком родился по недоразумению". Я стояла, онемев от горя и ужаса. Может, Золотой Шнурок согласился бы умереть, но представить себе, как он медленно будет истекать кровью, и что его ясные глаза навсегда исчезнут с его лица, я не могла. Это было слишком ужасно. Я хотела сказать, что согласна, и не смогла. Жестами я показала, что готова отдаться. Он сделал своё гнусное дело, а потом сказал, что если я хочу, чтобы Золотой Шнурок остался жив, я должна уйти с ним, а так он на всех натравит своих дружков. Я подчинилась. И вот уже два дня как я здесь. Ночами он тискал меня, ещё рассказывал, что с тобой, отец, сделал. Он говорил, что убил тебя раскалённой палкой. И что перед этим ты корчился от боли и о пощаде молил. И о бабушке рассказывал, как её живьём сжёг...
-- Не молил, врёт он. Но да, это было очень больно, я потерял сознание от боли, а враги решили, что я умер. Они бросили меня умирать, а сами скрылись. Потом меня нашли и выходили. Мне никогда не понять, как можно радоваться тому, что другой человек от боли корчится! Ну, я понимаю ещё -- убить врага, чтобы его больше не было и он не угрожал. Но издеваться над беззащитным и беспомощным пленником ради собственного удовольствия... это надо в себе убить то, что делает тебя человеком. Спи, завтра мы обязательно что-нибудь придумаем и насчёт Золотого Шнурка, и насчёт всего прочего.
-- Папа, я ещё тебя хотела спросить... А ты до мамы в кого-нибудь влюблялся? Ну совсем-совсем давно? Можешь описать, что ты тогда чувствовал.
-- Ну вот когда я ещё жил в родном айлью и был совсем мальчиком, мне одна девочка нравилась. Потом, когда я, выздоровев от оспы, пришёл в класс, я с ужасом думал о том, как она на меня теперь посмотрит, ведь я изуродован... Но этого я так никогда не узнал, потому что этой эпидемии она не пережила... Ну а потом, когда я учился в университете, я тоже влюбился в одну красавицу, но у неё было много поклонников, и она меня засмеяла. Конечно, я обиделся, у меня надолго пропало желание связываться с женщинами вообще.
-- Папа, а мне Золотой Шнурок рассказывал, будто им Тапир объяснял, что стремление мужчины унизить женщину возникает как ответ на неуважение со стороны женщин. И если женщины будут почтительны, то мужчина никогда не будет с ними ничего плохого делать, и что, мол, женщины потому должны прежде всего сами лучше себя вести...
-- Глупости! Вот каньяри или конкистадоры во время войн насиловали не потому, что их женщины как-то обидели, а потому, что были уверены, что именно так можно и нужно обращаться с пленницами. Я знал не так уж мало людей, которым в личной жизни не повезло, которым так или иначе случилось претерпеть отказ от женщины, но если это нормальный человек, он насильником не станет. Если издеваться над другими тебе противно, то никогда так делать не будешь, а кому нравится издеваться, тот любой повод и любое оправдание найдёт. Я как бы ни был жестоко оскорблён насмешками, никогда бы до такого не опустился, ни из мести, ни из чего бы то ни было. Если влюблён в кого-то, то как можешь желать растоптать предмет своих воздыханий? Это уже просто на уровне чувств невозможное противоречие. Другое дело, если не любить, а как Золотой Лук -- жаждать овладеть и подавить волю. Ему само насилие как насилие доставляет удовольствие. Но это не любовь, и близко не стояло. Всё, что было, лишь краткий эпизод, впереди жизнь, где тебя больше не будут топтать. Золотой Шнурок тебя любит, а значит, в случившемся не обвинит. Ну ладно, спи.
И отец поцеловал дочь в лоб. Роза уснула, а Асеро ещё некоторое время не спал, стараясь понять, в чём была его основная ошибка. Дело не в англичанах, точнее, не только в них. Разве они бы смогли найти себе так много сторонников, если бы тавантисуйцы не позволили европейцам отравить свои души злом. Тихонько, по капле... Он, Асеро, про это не знал, и это его отчасти оправдывает. Но если бы знал, что мог бы сделать? И что он должен делать после победы, если она ещё будет. Сейчас, как никогда, он понимал, как мало людей морально готовы взяться в руки за оружие и сражаться за мудрое государственно устройство. Потом его сморил сон.
Сквозь сон Асеро услышал:
-- Я тебе говорю, что от него надо избавиться, не дожидаясь утра! Это единственный шанс для тебя и для твоей семьи. Мы вернём тебе Золотого Шнурка и Стрелу, если ты скажешь, где он спит.
-- Я же сказал, что не дам совершиться убийству в моём доме. Ну что вам меня опозорить надо, что вам мешает убить его чуть позже, не впутывая меня в это? Куда вы торопитесь, я не пойму? -- испуганный голос принадлежал старейшине.
Асеро привстал и осторожно выглянул в окно. Ярко светила луна, и было видно всё довольно чётко. В саду были трое: старейшина, Тукан и его сын Большой Камень. Дверной Косяк стоял, прислонившись к стене сарая, было видно, что ночным визитёрам он, мягко говоря, не рад. Тукан ответил:
-- Да потому, что на суд это уже не спихнёшь, народ его убивать откажется, а сюда могут явиться люди Инти. И узнают много чего лишнего от него. Увезут его так, что не подкопаешься. А потом он придёт убивать нас, мстя за все унижения суда.
-- Меня и мою семью он обещал не убивать.
-- Обещал? А когда это владыки придавали значения своим обещаниям? Твой сын обесчестил его дочь -- этого довольно, чтобы расправиться над всей твоей семьёй, включая малых детей! Слушай, теперь без женщин мы можем говорить откровенно -- ты действительно хочешь казни Золотого Лука?
-- А что делать? Ведь он насильник и убийца, как с таким дальше жить?
-- А ты уверен, что он эту принцессу в самом деле... против воли? Может, она на него клевещет?
Старейшина грустно вздохнул:
-- Полно... я знаю, что это правда, и вы это знаете.
Таким ответом негодяй был явно озадачен. Большой Камень ответил
