всех четырех поспешают! — Бандиты за столом довольно заухмылялись, оценив «остроумный» ответ пахана.
Я подошел к столу и остановился возле главаря, рядом с которым находился свободный стул. Но присесть на него мне не позволил Холера, забросив на сиденье одну ногу.
— Сядь-сядь! — указав на стул пальцем, произнес пахан, лишь мельком зыркнув из-под густых бровей на Валерика.
Уголовник недовольно толкнул стул, который я придержал за спинку, но ногу убрал
— Выпьем, закусим, о делах наших скорбных покалялкаем… — предложил главарь, когда я уселся.
Оглядев пищевое изобилие, царившее на столе, мой пустой желудок вновь громко заурчал, немедленно требуя своей доли. Рот наполнился тягучей слюной — жрать, и правда, хотелось просто неимоверно.
— Выпьешь? — спросил он меня.
— Нальете — выпью, — не стал я отказываться. С одного стакана меня не развезет, а настроение, хоть немного, да повысит. Хоть и нелюди они… Но, все ж таки живые… Пока…
Пахан набулькал водки в два стакана, один из которых подвинул ко мне:
— Ну, за что мы выпьем?
— А за что хотите? — Вот, черт возьми, не отпускало меня ощущение какого-то безумия, происходящего вокруг меня. Как кривое зеркало, или дурной сон, когда пытаешься проснуться, а у тебя никак не выходит.
— За твое здоровье пить глупо, — усмехнулся Глазьев, блеснув золотом вставленных зубов. — Оно ведь тебе больше не понадобится, здоровье хорошее. Ты ведь, волчара позорный, пятерых наших корешей за два дня неглухо шваркнул! И если четверо из них так — шушера, шваль[1] позорная, то за Шуберта ответить придется, дурилка картонная! В авторитете был Композитор!
Однако, оперативно бандюганы на меня вышли. Так-то, конечно, ничего удивительного, но откуда они еще о двух трупах узнали? Ведь кроме меня и башмачника никто… Хотя, нет, беспризорники из шайки Малька видели, как отморозки в будку зашли, а после и не вышли. Видимо, кто-то все-таки сумел связать меня с их пропажей.
— Тогда давай за твое здоровье выпьем, — не дрогнув ни единым мускулом, произнес я в ответку. — Ты, видать, себе два века намерил…
— Никак грозишься? — Сверкнул глазами пахан.
— Да чем же я тебе пригрожу? Когда вокруг тебя кодла с пушками, да перьями в придачу. От меня тут за одну минуту ремешок останется… — Я поднял стакан, и залпом всадил его содержимое. После чего, без всяких обиняков, накинулся на еду.
— Ой, не прибедняйся, ширмушик[2]! — Оприходовав и свою дозу спиртного, выдохнул Глазьев. — Сенька ты, да еще и в Ранге немалом… Я ж Силу твою, сырую, еще у калитки почуял, когда ты этого бажбана[3] Холеру едва в сопли прямо там не размазал. Даже я какие-никакие крохи успел перехватить…
Услышав, что я Одаренный, Валерик стремительно побледнел и отодвинулся от меня подальше.
— А чего остановился-то? — продолжил пахан. — Ведь ты явно нас всех вальнуть хотел.
— Ты меня за идиота-то не держи, папаша! — не переставая закидываться хавчиком, прошамкал я набитым ртом. — Сестренка моя у вас! Иначе бы я от вашей крысиной норы сразу мокрого места не оставил! — Раз пошла такая пьянка, хрена бы нам скрывать свои намерения — все карты на стол!
— Ну, не один ты у нас весь из себя такой Владеющий, да Богом Осененный, — ощерился пахан. — И мы тут не пальцем деланные.
— Да понял я уже… — Я с хрустом оторвал нежную ножку запечённого в печи цыпленка и, едва не урча от удовольствия, принялся её обгладывать. Как же давно я хотел нажраться от пуза. И вот моя мечта сбылась! Не пропадать же добру! — И в какой же области Магического Искусства специализируетесь, коллега? — не переставая перемалывать зубами нежнейшее мясо и мягкие хрящики, поинтересовался я у Глазьева.
Можно было, конечно, пошарить и по мозгам его подельников, они не были защищены. Но я решил не рисковать — Мозголом, поставивший защиту пахану еще никак себя не проявил. А ведь он точно принадлежит этой банде. И у меня даже было предположение, кто это мог быть — младший из Шнифтов, не иначе.
Судя по сведениям, полученным от беспризорника, Осененными были оба брата. Других Сенек в банде не имелось. И если на мозгах старшего имелась Ментальная Пелена, то поставить её мог только братишка. Ведь специалисты-Мозголомы — очень редкая и очень опасная специализация Силовиков. И я это откуда-то знал… Не иначе, оттуда же, откуда и все остальное. Только вот откуда именно? Хрен его знает!
Пахан вальяжно откинулся на спинку кресла, а из моего деревянного венского стула неожиданно выстрелил зеленый росток, который тут же попытался обвиться вокруг моей руки, в которой я держал обглоданную куриную косточку.
Ага, вот оно какого свойства у него Талант — Силовик-Дендролог! — подсказала мне вновь проснувшаяся «чужая» память. Ну, никак я не мог свыкнуться, чтобы полноценно считать её своей. — Или по буржуински — Маг-Друид. А если вообще по-простому, по-деревенски — Хозяин Леса, или Сенька-Лесовик.
Однако потеха, которую, видимо, собирался устроить мне Шнифт-Старший, не задалась. Едва зеленый росток прикоснулся к моей руке, как он тут же превратился в хрупкую «стеклянную» плеть, мгновенно поросшую инеем, которую я легко разбил одним щелчком. Звонко тренькнув, замороженная растительность осыпалась на пол зеленоватыми ледяными осколками.
Только вот хоть убейте, я даже и сам не заметил, когда сумел окружить руку «Рукавицей Деда Мороза»! Да-да, в этот раз понижение температуры (которое, кстати, на меня совсем никак не повлияло), с помощью которого я проморозил зеленый побег, было обусловлено применением несложного в исполнении Магического Конструкта, а не банальным истечением сырой Силы.
Пахан несколько секунд недоумевающе пялился на ледяное крошево, а его подельники и вовсе пораскрывали рты.
— А что я говорил? — Неожиданно донесся веселый голос из смежной комнаты. — В натуре Дед Мороз!
В дверном проеме появился этакий лощеный франт лет тридцати, одетый в модный двубортный костюм темного синего цвета с бежевой полоской и «искрой», под которым виднелась светлая батистовая рубашка. В глаза мне бросился небрежно повязанный на его шее галстук, расцветки «вырви-глаз» и кипенно-белые бурки, отделанные по швам голенища и верхней его части декоративной кожаной отделкой ярко красного оттенка.
Сходство со старшим Шнифтом было налицо, и я понял, что это и есть младший из братьев Глазьевых. Но этот расфуфыренный щёголь ни шел ни в какое сравнение с остальными бандитами, сплошь серыми, как тюремные крысы. Он «сиял» не только «искрой» в спинжаке и золотой фиксой во рту, он весь излучал некий мягкий «свет», словно спустившийся с небес ангел. Мне даже на мгновение почудилось, что у него даже нимб над головой нарисовался!
Его улыбающееся лицо излучало такое радушие и доброжелательность, что вот, ей-ей, я подумал, что встретил лучшего на
