Ум ее снова погружался в тихий, отрадный покой. Теперь ей было все ясно.
– Вы святой! – говорила принцесса, гуляя с кардиналом по чудным садам своего дворца. – Нет, нет! Вы из скромности будете отказываться, но эти слова богу так же хорошо известны на земле, как на небе! Вы святой. Это знаю я: по вашей молитве я выздоровела. И что меня особенно радует, – что вы, святой, пришли не к бедным, а к нам!
Кардинал повернул к ней свою высохшую трясущуюся голову, улыбнулся тонкими, белыми губами. И ласково ответил:
– А разве вы, дитя мое, не бедные… духом?
Вильгельм Телль [72]
Швейцарские предания
Мы с беатенбергским пастором, вдвоем, сидели на Амисбюле [73]и пили молоко.
У нас, в горах, было еще светло, а в долинах уже наступил вечер. Интерлакен [74]глубоко, внизу, мигал тысячами огоньков, – словно тысячи светляков собрались и держали совет. Розовая Юнгфрау мертвела и одевалась в белый глазет.
Был тот час, когда душа человека расположена к размышлениям и мечте.
Словно карнавал, звеня огромными звонками, медленно и величественно возвращалось стадо палевых эментальских коров.
– И подумать, – тихо сказал я, – что эти люди, которые только и думают, как бы разбавить молоко водой, – потомки тех, кто, как львы, дрались и умирали за свободу. Быть может, фрейлейн, которая только что плеснула нам теплой воды в парное молоко, – пра-пра-правнучка самого Вильгельма Телля! Вильгельм Телль! Как актера, мы знаем его только в героической роли. [75]Среди эффектных декораций. При реве бури, зигзагах молний, раскатах грома на бушующем Фирвальдштетерском озере. Суровым стрелком, целящим в яблоко на голове родного сына. Прячущимся в диком ущелье, пускающим стрелу в деспота Гесслера. А за кулисами? Как он жил лотом? Как умер? Что с ним сталось?
– Предания сохранили нам все подробности дальнейшей жизни Вильгельма! – отвечал пастор. – И старинные летописи их подтверждают.
– Да?
– Да. Стрелок кончил довольно печально. Вначале это был ряд беспрерывных оваций. Вильгельма Телля встречали везде не иначе, как с колокольным звоном и при оглушительных криках «hoch». [76]Женщины целовали ему руки, дети пели «иодели», [77]девушки украшали его венками из альпенроз и эдельвейсов, мужчины носили на руках. Ему не приходилось совсем ходить пешком. Его так и носили от деревни до деревни на руках. Так что стрелок даже сильно потолстел и ожирел. Свобода была достигнута! Но мало-помалу начинало рождаться недовольство. Первыми стали роптать шляпных дел мастера.
– Конечно, при желании про всякого человека можно наговорить много дурного. Но Гесслер был все-таки хороший заказчик. Не только сам носил хорошие шляпы, но даже надевал их на палки. Это могло не нравиться некоторым свободолюбивым господам в скверных шляпенках, – но мы, по крайней мере, имели заказы, работу, кусок хлеба сами и давали кусок хлеба рабочим. Конечно, где же там думать о каких-то рабочих господину Вильгельму Теллю. Его дело по горам ходить, орлов стрелять, а не работать! Он в жизнь свою палец о палец не ударил. Откуда же ему знать душу рабочего человека? Что ему простой, рабочий народ? Тьфу!
За цехом шляпочников пошел цех перчаточников, седельников, оружейников.
– Поздравляем со свободой!
– С голодом точно так же!
– Были бароны, – носили перчатки.
– Бароны заказывали отличные седла для себя, для свиты!
– Бароны любили хорошее оружие! Бароны ценили! Бароны платили!
За хозяевами пошли рабочие, оставшиеся без работы. Вильгельма Телля обвиняли в отсутствии патриотизма.
– Патриоты так не поступают. Истинный патриот заботится, чтобы торговля, промышленность процветали в его отечестве. Истинный патриот думает о трудовой массе! Да! А не гонит от нее благодетелей, которыми она живет, которые дают ей заказы, работу, хлеб! Так может поступать только враг народа!
Вильгельму Теллю приходилось опасаться выходить вечером из дома. Безработные обещались сломать ребра «господину стрелку».
– Вечером-то, брат, в цель не постреляешь!
Недовольство ширилось и росло. Кто-то задал вопрос:
– В чем же, собственно, подвиг-то Вильгельма Телля?
И все, в один голос, ответили:
– Да ни в чем!
– В том, что он не поклонился шляпе Гесслера?
– Глупо!
– Позвольте, господа, это надо разобрать! Недостаточно еще кричать: «Гесслер был тиран!» Что он сделал? Повесил шляпу на кол и приказал, чтобы ей все кланялись! Кажется, требование небольшое! И не исполнить даже такого пустячного требования! Я не скажу, конечно, чтобы требование было особенно умно. Но швейцарский народ всегда был рассудителен. От меня требуют, чтобы я кланялся шляпе… Извольте!.. Если это вам может доставить удовольствие… Беды от этого никому никакой не будет… Я не стану из-за таких пустяков поднимать истории… Я поклонюсь. Вы кланялись, Иоганн?
– Разумеется, кланялся. Потом дома мы всегда по этому поводу много смеялись над Гесслером.
– И мы дома смеялись!
– И мы!
– И я кланялся!
– И я!
– Слава богу! Не гвоздями шляпа к голове прибита, чтоб неприятности наживать и для себя, и для других!
– Что ж, выходит, все мы негодяи? Хуже Вильгельма Телля, что кланялись? И я негодяй, и ты, Иоганн, и ты, Готфрид, и ты. Карл, – все выходим дрянь? Один Вильгельм Телль хорош?
Все горожане, кланявшиеся шляпе наместника, чувствовали себя оскорбленными поступком Вильгельма Телля.
– Он не Гесслеру, – он нам причинил унижение.
– Какой выискался! Один благородный человек во всей стране!
– Выскочка!
– Зазнавшийся хам!
Юристы заметили:
– И к тому же, позвольте! Это был закон! Законно изданный! Законною властью! Можно любить свободу, кто против этого говорит. Но раз закон существует, – его нужно, прежде всего, уважать.
– Вот, вот!
– Свободный человек чтит закон!
– Именно!
– И тот, кто их нарушает, – враг общества, государства, народа, порядка, самой свободы. Преступник! Изменник!
– Хуже!
Некоторые практичные люди пробовали возражать:
– Будем судить по результатам. Однако, из этого родилась швейцарская свобода!
Но еще более практичные люди возражали им:
– Да, разумеется, хорошо, что это так кончилось. Нам удалось победить. А если бы кончилось иначе? Как же так? Из-за какого-то вздора, из-за глупого самолюбия подвергать опасности всю страну, весь народ!
И все решили:
– Поступок Вильгельма Телля, прежде всего, антипатриотичен! Не национален! Это поступок не швейцарский! Швейцарский народ всегда отличался кротостью, послушанием, повиновением законам. Так мог поступить выродок швейцарского народа! Это – позор страны!
Кто-то пустил даже слово:
– Провокация.
Которое в те времена произносилось как-то иначе.
– Что же, как не провокация? Вильгельм Телль был просто втайне на жалованье у Гесслера. Иначе как же объяснить, что Гесслер его не повесил немедленно, как повесил бы, несомненно, всякого другого? Как объяснять всю эту «комедию с яблоком».
– И потом этот побег!
– Побег очень подозрителен!
В конце концов решили, что о Вильгельме Телле просто говорить не стоит:
– Авантюрист, который не останавливается ни пред чем: ни пред бедствиями страны, ни пред головой собственного сына даже!
Самые мирные граждане, никогда не державшие в руках арбалета и боявшиеся стрелы, даже когда она лежит в колчане, кричали теперь:
– Он трус, ваш Вильгельм Телль! Трус – и больше ничего!
И объясняли:
– Хочешь убить Гесслера? Отлично! Лицом к лицу! Открыто! Это я понимаю! Лук в эту руку, стрелу в эту. Нацелился, натянул. В лоб и между глаз! Это я понимаю! А спрятавшись, потихоньку, откуда-то из засады! Пфуй!.. Трус, трус, – и больше ничего!
– И притом дурак! Возьмите вы самую эту пресловутую стрельбу в яблоко!
– Да и яблоко-то было, вероятно, антоновское. Крупное выбрал!
– Ну, припрятал стрелу для Гесслера на всякий случай. Ну, и молчи! Сознаваться-то потом зачем же? «У меня еще была стрела, если бы я убил сына».
– Трусы всегда сознаются!
– Хвастовство какое-то! «В случае чего, – для тебя стрелу припас!»
– Чего ж вы хотите! Трусы всегда хвастливы! И, наконец, самые солидные люди, занимавшие теперь высшие должности в кантонах, решили, что самый разговор о Вильгельме Телле есть «оскорбление добрых нравов».
