Читаем без скачивания Катали мы ваше солнце - Евгений Юрьевич Лукин

издала книжку о зверятах «Выдрочки» и с тех пор считала всех своих коллег-литераторов похабниками и зубоскалами.

При виде её поэт с прозаиком примолкли, перестали обзывать друг друга либерастами и, посопев, спросили у барменши по котлете с гречкой.

Затем в актовом зале гулко грянули зычные, неотвратимо приближающиеся голоса – и вскоре в бар вторглись два сильно враждующих одностаничника: Захар Чертооседлов и Кондрат Односисий. Первый идеологически представлял собой белое казачество, второй – красное.

– Ахо́шпос?.. – страшно кричал Кондрат, заголяя зенки. – Ахо́шпос?..

Присутствующие взглянули на него с привычным ужасом, однако сегодня мордень буйного Кондрата скорее пылала весельем, нежели гневом.

– А хошь посмеяться? – одолел он наконец фразу.

Уяснив, что на фронтах гражданской войны перемирие, а стало быть, свары в данный момент не предвидится, все выдохнули и вернулись кто к еде, кто к закуске. Я поднялся и, извинившись, покинул бар – настроить приборчик.

Как уже было сказано, изделие имело сходство с портсигаром, что, впрочем, неудивительно, поскольку за основу конструкции Ефим взял именно портсигар. Откинув латунную крышку, я обнаружил под ней штук восемь пальчиковых батареек и пару-тройку чипов… или как там эта чепуха называется? Спаяно всё наспех, ничего не понять, зато отчётливо различим переключатель с процарапанными иголочкой цифрами от ноля до четырёх. В данный момент рычажок пребывал в нулевой позиции.

Стоило его тронуть, разноголосица в баре оборвалась, и палец мой испуганно отдёрнулся. На всякий случай я выждал несколько секунд. Из отверстого дверного проёма доносилось лишь неловкое покряхтывание. Видимо, всё-таки не прикосновение к регулятору было причиной этого краткого безмолвия – просто, надо полагать, красный казак Кондрат Односисий привёл в исполнение свою угрозу рассмешить.

Наконец к сотрапезникам вернулся дар речи – Стенькина попросила передать ей солонку. Успокоившись, я перевёл рычажок на единичку, защёлкнул латунную крышечку и, спрятав устройство, вернулся в общество.

* * *

Кондрат сидел бука букой – шуток не понимают. Увидев меня, оживился, повеселел.

– У татарина – что у собаки, – немедленно оскорбил он моё национальное достоинство, – души нет – один пар!

Следует пояснить, что, по словам бабы Лёли, среди моих предков затесался крещёный казанский татарин, о чём я однажды имел неосторожность проговориться.

Но и за мной тоже не заржавело.

– У наших казаков обычай таков, – бодро ответил я поговоркой на поговорку, – поцеловал куму – да и губы в суму!

В отличие от прочих мы с Кондратом обмениваемся колкостями скорее из спортивного интереса, не вкладывая душу и не разрывая аорты.

– А как мы вас на Куликовом поле! – не отставал он.

– А мы вас на речушке Калке!

Чокнулись, выпили.

– Кстати, – вспомнил я. – Сделал вчера лингвистическое открытие. Слово «казак», во-первых, исконного происхождения, во-вторых, произведено от глагола. Ну сам смотри: верстать – верстак, тесать – тесак…

– Казать – казак?

– Вот именно! Стало быть, казачество – это то, что кажется. То есть глюк. Самый известный глюк российской истории…

Похоже, генератор социального поля, даже работая на единичке, и впрямь провоцировал общее примирение. Тема-то, согласитесь, скользкая, а все по-прежнему незлобивы, кушают с аппетитом, никто ни на кого не обижается…

Приятная эта мысль так и осталась незавершённой.

– Можно подумать, кроме казачества, и людей на Руси не было! – вспылил внезапно Лёха Тушкан. – Беглые все! Соху бросит, семью бросит и айда на Дон в разбойнички – сабелькой махать!

– Слышь, ты, кацап! – окрысился Захар Чертооседлов. – Да если б не мы, кто б тебя тогда от турок защищал?

– Ага! Защищали вы там! – вмешался обидчивый прозаик Блудов. – Чуть державу не загубили! Не зря вас на Урале до сих пор Разиным отродьем кличут…

– На Урале?! Чья бы корова мычала! Пугачёвщину вспомни!

– А кто Романовых на трон возвёл? – запоздало взревел Кондрат Односисий, начисто забыв, что не пристало ему, красному казаку, ссылаться на свергнутое самодержавие.

– Вернулися поляки… – не устояв перед соблазном, язвительно продекламировал я. – Каза́ков привели…

Спохватился, осёкся. Ишь рот раскрыл! Сиди, молчи и слушай – хотя бы ради чистоты эксперимента.

– Пошли сумбур и драки, – ликующе подхватил цитату Лёха. – Каза́ки и поляки… Поляки и каза́ки… Нас паки бьют и паки… Мы ж без царя, как раки, горюем на мели…

– Так то ж воровские были казаки!

– А других и не бывает!

Тщетно детская писательница Стенькина пыталась вернуть беседу в идеологически правильное русло.

– Масоны! Это всё масоны!.. – в отчаянии повторяла она, но кто бы её услышал!

Глотки и у кацапов, и у казаков – лужёные, а сама Стенькина изъяснялась в основном с помощью щебета. Прощебетала пятьдесят лет кряду. Потом разом погрузнела, устала, щебет стал глух и невнятен, но изъясняться по-другому она уже не могла.

В некотором замешательстве я раскрыл под столом портсигар. Рычажок по-прежнему стоял на единичке. Странно… Обычно изобретения Ефима Голокоста при всей их внешней простоте отличались надёжностью и безотказностью. В чём же дело? Почему вместо того, чтобы сплотиться, все кинулись друг на друга? Хотя, с другой стороны, сплотились – и кинулись…

Слипание отдельных личностей воедино пошло, как видим, по этнической линии: станичники, отринув политические разногласия, стремительно ополчались против осмелевших лапотников. Про басурманов, с которых всё началось, забыли, но кацап Лёха (по глазам вижу) готов уже был примкнуть к писательнице Стенькиной.

– Три недоделанные нации! Хохлы, казаки и евреи! И качают права, и качают! Можно подумать, других не притесняли – только их…

Одно из двух: либо мне следовало вернуть регулятор в нулевое положение, надеясь, что склока угаснет сама собой (ох, сомнительно!), либо рискнуть и перевести рычажок на двойку.

Я решил рискнуть.

* * *

На секунду все примолкли и, словно бы очнувшись, заново оглядели друг друга.

– Ты лучше скажи, за что вы моего деда раскулачили? – ни с того ни с сего проклокотал белоказак Захар Чертооседлов. – И расстреляли в тридцать седьмом!..

– Позво-оль!.. – взревел красный Кондрат. – Ты ж говорил, он у тебя под Сталинградом погиб!..

Действительно, до девяносто первого года Захар Чертооседлов утверждал, будто дед его защищал Сталинград и был убит фашистским снайпером, но потом к власти пришла демократия и начала с того, что погасила Вечный огонь на Аллее Героев. Вы не поверите, однако уже на следующий день дедушка Захара оказался расстрелянным в тридцать седьмом за принадлежность к зажиточному казачеству.

Ладно, расстрелян – и расстрелян, да вот, как на грех (лет через несколько), государство опомнилось и спешно принялось восстанавливать опрометчиво утраченные ценности: вновь запылал Вечный огонь, вновь замерли в почётном карауле школьники со скорлупками ППШ в руках – и растерялся Захар Чертооседлов, сам уже не зная, где же всё-таки