— Держись!
— Экое у тебя орудие, сестренка…
— Орудие у меня что надо.
Одной рукой я приставила свирель к губам и заиграла.
Фа, соль, соль диез. Фа, соль, фа.
Капли ползли по черному дереву и полосам металла. Верхние углы, где дождь не доставал, затягивала испарина, белесая, словно налет на сливах. Я играла, зная что доски двери постепенно становятся тонкими как пергамент, а железо хрупким как лед. Бумага и тонкие льдинки, такие бывают на осенних лужах, когда вся вода превращается в ледяную вафельку, накрывшую углубление в земле.
Руки у меня были заняты, поэтому я пнула дверь ногой. Доски треснули, проломились внутрь и осыпались, открывая непроглядный, похожий на пещеру, проем.
— А-аххх, — выдохнул мой спутник, надавливая всей тяжестью на онемевшее плечо. — Сейчас розовые черти полезут. Лискийцу больше не наливать.
Я спрятала свирель.
— Ну-ка, шагай вперед! Давай, раз, два… Вот молодец. Холера, ни зги не видно…
— Дырка-то… так и будет?
— Зарастет. Уже заросла. Рохар, не было никакой дырки. Мы сквозь дверь прошли.
— Была дырка!
— Ну, была так была. Уй! Что это, лестница?
Лестница, ага. Наверх. И лавка у стены. И дверь в боковую комнату. Глаза мои попривыкли к темноте, и она не казалась уже такой кромешной.
— Посиди здесь, я добуду огня и осмотрюсь.
Я сгрузила Лискийца на лавку и полезла наверх, в ту часть дома, где должны быть спальни. Обнаружила несколько забитых пыльной рухлядью комнат, где черт ногу сломит, особенно в темнотище. Пришлось спуститься на поиски кухни, в кухне отыскать кресало и бутылку с маслом, запалить огонь и вернуться наверх. Все это время раненый бандит терпеливо ждал, только иногда покашливал со своей лавки.
Высокое Небо, какой тут оказался хламовник! Похоже, покойный Камо Барсук не выбрасывал ничего и никогда. В комнатах воняло гнилью и мышами. Чтобы добраться до сундуков, мне пришлось свалить на пол груды плесневелого тряпья, из которого побежали тараканы. Полотняные простыни в сундуках были совершенно новые, но бурые пятна указывали на их почтенный возраст, кроме того, они отсырели и кое-где зацвели. Все надо просушивать, а дом протапливать, но пока спасибо и на этом. Я приготовила больному постель и спустилась вниз.
— Рохар, последний рывок. Заберешься по лестнице?
— Райена, — сказал он мне. — Раюшка. Что ты тут делаешь? Ты же умерла.
И я отчетливо поняла, что морока только начинается.
Втащить это чучело наверх. Уложить, раздеть, осмотреть его дырки.
Добыть и согреть воды. До этого растопить печь… нет, с печью разберемся завтра, пока хватит и жаровни… конечно, если найдется торф или уголь. Но в доме все-таки слишком сыро и холодно, без печки мы тут окочуримся в два счета.
Во дворе поставить ведро под водосток — пока идет дождь, без походов к колодцу можно обойтись.
Полечить болящего. Напоить его горячим, если удастся.
Обшарить дом, может, в здешних завалах притаилась бутылка вина?
— Раюшка… Ты за мной пришла?
— Не за тобой, а к тебе. Я помогу. Слышишь? Я пришла помочь.
— Не заберешь меня?
— Тебе еще жить и жить. Держись за меня крепче. Надо доползти до постели.
Доползли кое-как. Больной горел, бредил, нес чушь, куда-то рвался и норовил упасть. Однако отчалил в беспамятство, только рухнув на постель, не раньше. Молодец.
Я содрала с него одежду и бинты. Ножевая рана, довольно свежая, от правой подмышки до ключицы. Похоже, глубокая, но легкие не задеты — иначе не так бы он дышал. Зашита неумело. Воспалена так, что аж светится, но пока еще не загнила. В целом — не опасная, вся беда в потерянной крови, неловком врачевании и пробежке под дождем.
Итак, Леста Омела, вот тебе первостепенная задача. Выживет бандит — выживет твоя фюльгья. Хозяйство, страдания и прочие заботы — потом.
Ну, поехали, с Богом!
Из дверей в двери, из ворот воротами, из полудня к полночи, пойду я к темну морю полуночному. У темна моря полуночного стоит дерево карколист, под тем деревом сидят семеро сестер. Как первая из них — Трясина, вторая — Ломина, третья — Огнея, четвертая — Гладея, пятая — Маетуха, шестая — Знобуха, седьмая — Окорукша…
* * *
На нос упала капля, за ней — вторая, а следом холодная струйка пролилась на лоб, потекла между бровей, по щеке к краю губ, и, когда Эрайн слизнул ее, она оказалась соленой, как слезы. По промокшей парусине барабанил дождь. Эрайн встряхнул головой — лезвия гривы глухо тренькнули о прутья.
— Слышь, братец Лемель, змей чего-то ворошится…
— Сыро ему, вот и ворошится. Дождь-то какой…
— Слышь, а клетка, как по-твоему, прочная? Сдержит, если вырываться начнет?
— Клетка целиком из железа скроена, под заказ. Ее брат Фальверен у одного южанина на спор выиграл. Лучшего в этой дыре нам все равно не найти, к тому же отец Викор ее чин чином святой водой окропил, на все четыре угла «Отца Небесного» прочитал, а на замок еще и «Длань крепка» добавил.
— Братцы сказывают, чудище это сэна Гавора винтом завернуло, вместе со всей его броней…
— Чего-то у тебя, Тихоня, зубы стучат, или мне мерещится?
— Холодно тут, братец Лемель…
Сквозь прореху в парусине Эрайн видел красноватое пятно жаровни под навесом и двух стражей, зябко топчущихся над огнем. Время от времени то один то другой оглядывались на клетку, и тогда Эрайн мог рассмотреть их бледные лица под кольчужными капюшонами. Рыцари в собачьих ошейниках, взявшие своим символом собачью голову, не доверяли железной решетке. Правильно, кстати, не доверяли. Но вот интересно, что эти два человечка будут делать, если я вылезу наружу?
— Слышь, братец Лемель, а чего Фальверен с Хаскольдом решили, что змей этот Найгерту Амалерскому ко двору придется?
— Не ко двору, балда, а в зверятник, перед другими высокими лордами кичиться. Вон и леди молодой невесте дракон приглянулся, выкупить хотела. Не, Тихоня, неправильно ты смотришь! Ты на него как на зверя смотришь, а надо как на сундук с золотом. Он и стоит не меньше, верно тебе говорю. А лорд Ракитский за него и два сундука отвалил бы, в Раките, сказывают, зверятник особо знатный!
— Так, брат Лемель, это ж тварь адская! Ее ж обратно в пекло загнать надобно, чтоб землю благословенную не топтала, добрых людей не жрала.
— Ты каким местом смотрел, когда отец Викор над ним экзорцизмы читал и святой водой кропил? Какая ж адская тварь такое выдержит? Зверь это просто редкий, с северов сюда забрел, из Найгона, Бог знает, какие еще чуда у найлов в лесах водятся…
— У зверей, братец Лемель, ни рук, ни лица не бывает. У зверей — морда и лапы.
— А вот не болтай, коли не знаешь! Я раз видал на базаре у циркачей — вот такой малый, в одежки разодет, то ли ребенок, то ли карла, а сам весь в шерсти, и хвост у него, и ручки, и мордашка детячья. Я подошел, спросил, мол, что за тварька? Зверок, мне говорят, из морайских земель, «мона» по-ихнему называется, а по-нашему — «бесьяна».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
