- Когда с князем говоришь, ты человек. Его, с кольцом там или без, ваше дело. Вот и будешь получать как человек. И золотом, и по шее. Не нравится - путь чист.
Я вздохнула. Ну да, у их языка другие правила. Это у нас "человек" - слово однозначно мужского рода, а у них, как и с "магом", будешь определять по артиклю или прилагательному. Или по обращению. "Мужчина" на сааланике имеет однокоренным "воин", "женщина" - "хозяйка дома". Причем "дома" не в значении "жилища", а скорее понятия household. Еще давно, когда саалан были в новинку, кто-то из знакомых лингвистов говорил, что и "человек" у них явно произошел от того слова, которым определяли лично свободных полноправных членов общины, и что слово это не было привязано к полу, только к социальному статусу. Но надо было что-то отвечать. Я вспомнила недавний разговор с Сашей:
- Будь проще, да? И жить станет веселей...
- Будто у тебя выйдет.
Я посмотрела на Сержанта с недоумением, таким серьезным он вдруг стал. Он перехватил мой взгляд и продолжил:
- Знаешь, когда рядом с тобой колдуют, у тебя лицо такое интересное делается. Прямо как у старших магов, когда твое имя в разговоре всплывает. Словно они тебя видеть-то видят, но очень этого не хотят. Странно... Что им за дело до девицы из Сопротивления, которую князь при себе держит не пойми зачем?
- Как приманку, - буркнула я.
- Я тоже сперва так подумал, как на тебя в деле посмотрел, но нет, - покачал головой Сержант. - Князь тебя бережет. Маги так учат, а не убивают. Или берег, пока чужие колдуны не появились, да один из них вокруг тебя крутиться не начал. Или не один? Знаешь, я тебе так скажу, - он вздохнул. - Не мое дело, но ладно. У нас говорят: "Магу интерес, человеку слезы". Держалась бы ты подальше и от наших, и от чужих. Целее будешь.
Знал бы он. Я вздохнула. Какое уж тут "подальше".
- Ладно. Разговоры разговорами, а отбой уже был. Слушай, кто такие кла... Калабара...
- Коллаборационисты? - чуть не с радостью спросила я. Уж лучше об этом, чем про магов.
- Да, это слово
- Уф... Что, никто не знает, что ли?
- Ваши, может, и знают, но не говорят, а нам-то откуда?
- Еще б им говорить. Помнишь, в прошлом году герцога да Фаллэ арестовали? Ну вот, это слово из той войны, годовщину победы в которой он разрешил отпраздновать и сам поучаствовал. Так тогда называли тех, кто осознанно и добровольно сотрудничал с оккупантами. Это вообще-то преступление.
- Ах вот ты кто, - хмыкнул Сержант.
- Ну да, - кивнула я. - И все наши, кто здесь, - то же самое. Только со мной все еще хуже.
- Справишься, - уверенно сказал Сержант. - Обычай твоего мира требует помнить, кто ты и откуда, но ты сможешь, уже смогла. Когда ящерица вырастает из своей шкуры, она сбрасывает ее, и по первости даже самой зубастой стоит опасаться любой занозы. Но со временем кожа грубеет вновь, даже если меняет цвет. Так и ты. Новую жизнь тебе дал князь, а оборотни - достойная цель для воина. Одного ты убила, и для тебя это было, - он на секунду запнулся, подбирая слово, - естественно, как для купца на глаз отмерить нужное количество материи или насыпать в меру зерна. Впереди лето, и ты продолжишь их убивать или помогать тем, кто идет в подвал или в зеленку на зачистку. А потом, когда их не будет, ты всегда сможешь продолжить незаконченный разговор с князем и его людьми, если сочтешь, что тебя заставили его прервать.
Я кивнула. Продолжу, как же. Теперь, с сайхами и Лейдом под боком, все так запуталось, что сказать сходу, кто мне друг, а кто враг, и что я хочу делать, у меня бы просто не получилось.
10 Долгая дорога
Марина открыла ленту новостей в блоге и вздрогнула. Закурила, перечитала еще раз, очень внимательно. Очередная пакость от досточтимых была привычной и ожидаемой, но... Вот ведь какое странное дело с дурными поступками: след от них тянется в разы длиннее, чем от хороших, и никогда не знаешь, кого и когда хлестнет по ногам. Выступление, срежиссированное братцами и сестрицами в сером, старательно и не задешево снятое на видеокамеру, торжественно показанное по телевидению и выложенное в интернет, расползлось за полтора месяца так широко, что зацепило даже человека, бесконечно далекого от всех политических дрязг и склок и способного хорошо отнестись хоть к наместнику, хоть к легату, хоть к пауку на окне, и проявить сочувствие даже к фавну. Оказалось, что есть предел даже у его терпимости и понимания. А от терпимости и понимания его жизнь зависела драматически сильно. Но сожалея о нем, Марина переживала совсем за другое.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
16.03.2027. Без названия.
Наверное, последние заявки друзей и поклонников саалан прошли бы мимо меня. По сумме обстоятельств, у меня было немного шансов обратить на это внимание. Но это вот все увидел Арсюша, а он всю войну проживал в городе Ленинграде, на Верейской улице, в доме восемь. Правда, сначала они жили в другом доме, неподалеку, но его разбомбили.
Арсюша сорок первого года рождения и помнит мало что. Зато у него были мама и папа, которые достаточно рассказали. И старший брат. А еще один старший брат у него был до войны. Арсюша его знает только по фото. То есть, знал.
А еще у Арсюши нет чувства голода. Вообще. О том, что он забыл поесть, он вспоминает день на второй-третий, когда начинает темнеть в глазах и ноги становятся не слишком послушными. То есть, вспоминал. Потому что теперь об Арсюше надо говорить - был. У него когда-то давно, до Перестройки, Независимости и Вторжения, была жена Лида. Она умерла в пятьдесят лет. Врачи ему сказали "блокада догнала". Он был очень прочный дед, он пережил и эту утрату, и два крушения страны, и Вторжение, и Эрмитаж, и Филармонию, и все остальное, со всем справился. Вчерашнее только не смог пережить, сплохело ему. Гости бы сказали - "достойная жизнь, приличный срок, не о чем жалеть". Они и скажут, не сомневаюсь. Но только после этого все их призывы "проявить понимание и уважение к доблести обеих сражавшихся сторон" пройдут мимо меня.
Вообще, до Вторжения любому, из чьего рта такое вывалилось, дали бы статью за реабилитацию нацизма и отправили в колонию или куда там по возрасту следовало. И после такого высказывания человек не мог попасть ни в приличный ВУЗ, ни на приличную работу.
Но мы оккупированная территория. И сытый лоснящийся приблатненный поганец, который не стоит ни часа Арсюшиной жизни, со своей речью, явно отредактированной кем-то, носящим серое, стал последней каплей. Арсюша вчера попросил прийти с ним посидеть, но не дождался. Человек, который к нему ехал, вошел в открытую дверь, не услышал ответа хозяина на свой оклик и вызвал скорую - для последней помощи.
Мне вот интересно, чем из имущества казненных наградят оратора. Но интересно как-то вчуже. Завтра я пойду провожать Арсюшу. Да, я понимаю последствия. И знаете, мне все равно.
Последняя открытая запись в дневнике Аугментины.
Двадцать пятого марта Полина назначила в Московском парке Победы тематическую встречу, назвав ее "Сто двадцать пять блокадных грамм". Широко об этом она не оповещала, так что знали только лично знакомые с ней люди и некоторые из их ближнего круга. Марина дернулась было остановить подругу, но увидела ее взгляд. На вид Полина ничем не отличалась от себя же в версии зимы девятнадцатого года. Глядя на нее, кто угодно бы понял, что стоять на пути у этих высоких чувств - очень плохая идея. Марина вздохнула и отступилась, хотя ей было очень неспокойно. Валентин просто отказался это обсуждать с ними обеими и молча проверил конверт, лежавший с двадцать третьего года в надежном месте. Конверт послушно лежал, где оставили.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
