вес моего тела, и вскоре я очутился на крыше, которая с первого же взгляда не понравилась мне, как и все другие крыши, по которым я добирался до той, которая меня интересовала. Все крыши были высокие, крутые и, в довершение ко всему, скользкие от дождя. Но самым неприятным было то, что архитекторы, жившие в прошлые века, стремясь всячески разнообразить формы и линии, добились поразительного эффекта, заключающегося в том, что ни одна из крыш не напоминала другую ни по высоте, ни по конфигурации. Вначале я старался передвигаться очень осторожно, но вскоре, поняв, что осторожность только мешает, разработал единственно возможный способ передвижения от одного конька к другому: сбегая по крутому скату одной крыши, я по инерции с разгона взлетал на другую и только последние несколько футов преодолевал ползком.
С трудом добравшись до нужной крыши, я подполз к краю над фронтоном и, перегнувшись, посмотрел вниз.
Впервые за долгое время я не ошибся, и это подбодрило меня. В 20 футах от меня на своем посту все так же маячил тот парень.
Продев конец шпагата в ушко гаечного ключа, я завязал его узлом и лег так, чтобы, спустив ключ на шпагате, не задеть им балку для подъема грузов. Потом, осторожно разматывая клубок, спустил ключ футов на 14 и стал раскачивать его как маятник, все сильнее и сильнее.
Вскоре гаечный ключ, весящий около 4-х фунтов, раскачивался под углом 90 градусов. Я опустил его еще фута на 3, боясь, что это привлечет внимание парня, но, к счастью, он смотрел в другую сторону, на появившийся в конце улицы синий автомобиль, оказавший мне двойную услугу: парень отодвинулся от стены, разглядывая машину, и шум мотора заглушил свистящий звук, вызванный движением гаечного ключа.
Машина остановилась в 30 футах от склада, и мотор заглох. Гаечный ключ находился в высшей точке. Когда он стал опускаться, я выпустил с полметра шпагата. Почувствовав что-то неладное, парень повернул голову, собираясь посмотреть вверх, и в тот же момент гаечный ключ ударил его в лоб. Часовой свалился, словно на него обрушился мост, и, опрокинувшись назад, исчез из виду.
Из машины выскочил де Грааф и, увидев меня, помахал рукой, а я жестом показал, чтобы он вошел в дом. Проверив, надежно ли держится «лилипут» в носке, я вытащил из кобуры второй пистолет и, зажав его зубами, ухватился за балку с подъемным блоком. Резко отбросив ноги назад, а потом вперед, зацепился ногой за карниз над дверью для приема грузов, а правой ногой сильным толчком распахнул ее. В ту же минуту я отпустил балку, за которую держался, и, ухватившись за дверные скобы, оказался внутри комнаты. Потом мгновенно правой рукой перехватил пистолет.
В комнате было четыре человека: Белинда, Гудбоди и оба компаньона фирмы. Белая как мел Белинда отчаянно, но молча сопротивлялась. На ней уже был вышитый корсет и пышная юбка, какие носят женщины с Хайлера. Краснощекие и добродушные хозяева склада держали ее за руки, а Гудбоди, стоя ко мне спиной, поправлял национальный костюм и белоснежный головной убор, чтобы они сидели соответственно его эстетическим вкусам.
При виде меня сияющие по-отечески улыбки Моргенстерна и Моггенталера тут же улетучились. Увидев выражения их лиц, Гудбоди медленно обернулся. Челюсть у него отвисла, глаза готовы были выскочить из орбит, а кровь отхлынула от лица, и оно стало почти такого же цвета, как его волосы.
Я шагнул вперед и протянул руку Белинде. Она смотрела на меня так, словно не верила собственным глазам, и потом, вырвавшись из ослабевших рук Моргенстерна и Моггенталера, бросилась ко мне на грудь. Если не считать того, что сердце у нее билось, как у пойманной птички, она ничем не выдавала, какой ужас пережила. Я обвел взглядом троих мужчин и улыбнулся, насколько мне позволяла боль в израненном лице.
— Теперь, господа, и вы узнаете, как выглядит смерть!
Они, видимо, понимали это и с окаменевшими лицами подняли руки. Я молча держал их под прицелом. На лестнице послышался топот бегущих ног, и в комнату вбежали де Грааф и Ван Гельдер. На пленников это не произвело никакого впечатления, зато Белинда тряслась как в лихорадке. Наступила реакция. И все же она нашла в себе силы и едва заметно улыбнулась мне. У меня отлегло от сердца — с ней все будет в порядке. Парижское отделение Интерпола правильно выбрало мне помощницу.
Де Грааф и Ван Гельдер с оружием в руках молча наблюдали за происходящим. Наконец, де Грааф вымолвил:
— Майор Шерман, объясните, что тут происходит! Почему трое таких почтенных граждан...
— Могу объяснить,— спокойно ответил я.
— Да, мы требуем объяснений! — резко заявил Ван Гельдер.— Трое известных и всеми уважаемых граждан Амстердама...
— Не смешите меня, инспектор! — перебил его я.— Мне больно смеяться, у меня изранено лицо.
— Да, ваш вид тоже требует объяснений,— вставил де Грааф.— Как вам удалось...
— Брился и порезался...— сказал я словами Астрид, так как никакие другие слова не пришли мне в голову — Значит, вы хотите, чтобы я рассказал вам?
Де Грааф кивнул.
— Вы хотите, чтобы я изложил свою версию?
Он снова кивнул.
— Вы знаете, что Мэгги погибла? — спросил я Белинду.
— Знаю,— хрипло прошептала она. По-видимому, Белинда все еще не пришла в себя.— Этот негодяй сказал мне об этом. Он подробно рассказывал мне... и все время улыбался.
— И, конечно, его улыбка была полна христианского милосердия. Именно так он улыбается, когда творит свои мерзости... Присмотритесь хорошенько к этому Гудбоди, господа. Это самый жестокий садист из всех, о ком мне приходилось слышать. К тому же он еще и безумен. Это он вздернул на крюк Астрид Лемэй! Это он организовал, чтобы Мэгги закололи вилами на острове Хайлер! Этот человек...
— Что вы сказали? Вилами? — перебил меня де Грааф. Видимо, его разум отказывался воспринять мои слова.
— Потом я расскажу вам все подробно. Этот человек довел до безумия Джорджа Лемэя, а потом убил его. Он и меня пытался убить таким же изощренным способом. Сегодня он уже трижды пытался убить меня. Именно этот человек вкладывает в руки умирающих наркоманов бутылки с джином. Это он бросает в каналы людей с грузом оловянных труб после того, как подвергнутые жесточайшим пыткам они умирают мучительной смертью. Не говоря уже о том, что он несет безумие и смерть многим тысячам одурманенных людей на всем свете. Он называет себя искусным кукловодом, заставляющим
