какофонии звуков. Боль пронизывала мой череп, как добела раскаленная игла, она разрывала мой мозг Я ждал, что у меня вот-вот лопнут барабанные перепонки. Я слышал, что взрыв, произведенный где-то рядом с ухом, может оглушить человека до конца его жизни — но со мной этого почему-то не произошло. Как не произошло и с Джорджем. Испытывая несказанные муки, я вдруг смутно вспомнил о том, что Гудбоди, говоря о смерти Джорджа, приписал ее его плохому физическому состоянию.
Я начал кататься по полу, инстинктивно пытаясь избавиться от источника боли. Но пространство мое было ограничено — Жак воспользовался слишком коротким куском провода, и я мог двигаться лишь на два фута в одну и другую сторону.
На какой-то миг я, сконцентрировав внимание, увидел Гудбоди и Жака, с интересом наблюдающих за мной через стеклянную дверь. Увидел, как Жак поднял руку и постучал по циферблату своих часов. Гудбоди неохотно кивнул, и оба поспешно исчезли. Я решил, что они ушли, чтобы скорее покончить со своим делом и успеть вернуться к финалу.
Гудбоди сказал, что через 15 минут я потеряю сознание, но я не верил ему. Ни один человек не смог бы выдержать такую пытку более двух минут без физического и умственного надлома. Я яростно метался из стороны в сторону и катался по полу, пытаясь разбить наушники или сорвать их с головы. Но Гудбоди на этот раз сказал правду, наушники были прочные, а клейкая лента наложена так умело, что мои попытки сорвать их с головы привели лишь к тому, что снова стали кровоточить раны на лице.
Маятники качались, часы тикали и почти непрерывно звонили куранты. И не было никакого спасения или послабления, не было ни секунды передышки от этой убийственной атаки на нервную систему, вызывающей неудержимые конвульсии, как при эпилепсии. Это был постоянный электрический разряд, обладающий смертоносной силой. Теперь я мог запросто поверить услышанным ранее рассказам о пациентах, подвергавшихся электрошоковой терапии и скончавшихся на операционном столе, где собирали их руки и ноги, сломанные во время сокращения мышц, произошедшего независимо от их воли.
Я чувствовал, что мне начинает изменять разум, и даже хотел этого. Забвение... я жаждал забвения. Я провалился сам и провалил все. Все, к чему я имел отношение, оборачивалось провалом и смертью.
Погиб Дюкло, погибла Мэгги, погибли Астрид и Джордж. Еще жива Белинда, но и она умрет этой ночью. Полный крах!
И тут я понял: все, только не это! Я не могу допустить гибели Белинды.
И это меня спасло. Меня уже не волновало ни мое собственное самолюбие, ни мой провал, ни победа Гудбоди и его преступных сообщников. Пусть они наводнят наркотиками весь мир — но я не могу допустить гибели Белинды.
Я с трудом подтянулся и оперся спиной о стену. От частых конвульсий я вздрагивал всем телом — не трясся, как в лихорадке, что можно было выдержать, а резко вздрагивал, словно меня привязали к гигантскому пневматическому буру. Я уже не мог более двух-трех минут сконцентрировать на чем-либо взгляд, но сумел в полубессознательном состоянии осмотреться в отчаянной попытке найти что-нибудь, что дало бы мне хоть какую-то надежду на спасение. Я не увидел ничего подходящего. И вдруг шум в голове усилился до крещендо, видимо, часы, стоящие где-то совсем рядом, начали отбивать время. Я повалился набок, словно меня ударили жердью в висок, и голова, стукнувшись об пол, ударилась о выступ плинтуса.
В глазах у меня стоял туман, но я смутно увидел в нескольких дюймах от себя какой-то предмет. Мозг мой был почти полностью парализован, и мне потребовались несколько секунд, чтобы сообразить, что это такое. Это была электрическая розетка.
Руки мои были связаны сзади, и мне потребовалось довольно много времени, чтобы нащупать и ухватить два свободных конца кабеля, привязывающего меня к скобе. Я коснулся их кончиками пальцев и почувствовал, что у обоих концов оголенные провода выступают наружу. Мне никак не удавалось воткнуть трясущимися руками концы провода в розетку. Сознание покидало меня, глаза ничего не видели, пальцы ничего не чувствовали. Боль была за пределами выносливости, на которую способен человек. Кажется, я даже беззвучно кричал в этой нестерпимой муке. И вдруг сверкнула яркая голубая вспышка, я боком свалился на пол.
Не знаю, сколько времени я пролежал тогда без сознания. Скорее всего, несколько минут. Первое, что я осознал, была невероятная, изумительная тишина! Я, конечно, и теперь слышал приглушенное тиканье всех этих часов. Но, вероятно, вследствие короткого замыкания сгорели предохранители, отключилась электроэнергия, и наушники снова стали звукоизоляторами. Я приподнялся, почувствовал, что по подбородку течет кровь. Потом я понял, что прикусил нижнюю губу. Лицо было в поту, а тело болело так, словно меня колесовали. Мной овладело полное безразличие. Единственное, что я способен был еще воспринимать, была блаженная тишина.
Последствия этой невыносимой пытки прошли быстрее, чем я ожидал, но, конечно, не совсем. Боль в голове и ушах и болезненное ощущение во всем теле еще долго не покидали меня. И все же последствия шока медленно отступали, хотя мне потребовалась целая минута, чтобы осознать: если Гудбоди и Жак сейчас вернутся и застанут меня сидящим у стены с блаженным, как у идиота, выражением лица, то полумерами они уже не ограничатся. Я быстро посмотрел на стеклянную дверь и удивленных лиц не увидел.
Вытянувшись на полу, я снова стал кататься с боку на бок. Я опередил события едва ли на 10 секунд: при третьем или четвертом рывке в сторону двери я увидел за стеклом Гудбоди и Жака. Я стал дергаться еще резче, я выгибал тело дугой, бился в конвульсиях. Я страдал, пожалуй, не меньше, чем во время пытки... После каждого переворота в сторону двери я демонстрировал им свое искаженное страданием лицо и то вытаращенные, то зажмуренные в муке глаза. И мне кажется, что мое блестящее от пота лицо и кровь, стекающая из прокушенной губы на подбородок, а также кровь, сочившаяся из нанесенных Марселем ран, были весьма впечатляющим зрелищем. Гудбоди и Жак улыбались во весь рот, хотя выражение лица Жака не шло ни в какое сравнение с добродушной миной преподобного Гудбоди.
Я еще раз эффектно подбросил свое тело, и оно так высоко взвилось в воздухе, что я едва не вывихнул руку, упав на пол. Потом, решив, что всему есть предел, я напоследок сделал еще один особенно впечатляющий бросок, забился в конвульсиях и постепенно затих на полу.
Гудбоди и Жак вошли в комнату. Гудбоди
