городе, как должен был отыскивать Сильвана, к которому имел письмо и поручения из Дендерова; вдруг, полуслучайно, полунарочно, Сильван, давно поджидавший двоюродного брата, несколько проигравшийся, несколько прокутившийся, несколько задолжавший разным ремесленникам, вошел к Вацлаву., необычайно радуясь его приезду.
Сильван был уже здесь в своей стихии и странно изменился. В городе-то он и мог показать себя во всем великолепии молодости, как ее понимают теперь, с капризной изменившейся физиономиею, скучающею, мучающею и желающею пищи, без любви и веры в сердце, с насмешливостью Мефистофеля на устах, с нечеловеческою самонадеянностью, с женскими нервами, с гигантскою силою на разврат, с лицом, нарочно состарившимся, как будто старость — достоинство и заслуга в летах развития и свежести.
Наряд графа был незаметно изыскан, скромно затейлив и дорог, лицо чрезвычайно дерзко, движения и речь пропитаны чувством собственного достоинства, превосходства и силы.
— А, наконец, — сказал он, падая прямо на диван, — приехал, Вацлав! Ждал тебя, как травка дождя… Но ты, позволь тебе прежде сказать, остановился в конуре.
— Гостиница очень порядочная.
— Вот еще! Кто же из порядочных людей останавливается в Виленской гостинице, в Краковской или какой-нибудь другой второстепенной? Кто же заглянет к тебе сюда? Ты должен был знать, что в Варшаве только две, много три гостиницы. Для богатых — Английская, это сразу дает тебе известное положение; для артистов и людей порядочных — Римская; для аристократии и людей старых, любящих спокойствие, — Герляха; все остальные — конуры, корчмы и мерзость. Даже уже и Римская пахнет невкусно; правда, в ней останавливался Ламфисьер, но в Английской, в нижнем этаже была знаменитая сцена Наполеона с князем Прадтом, когда он в зеленой бархатной шубе возвращался из Москвы и из Березины.
— Да какое же мне дело до Наполеона и до князя Прадта? — сказал Вацлав, пожимая плечами.
— Однако же ты должен жить с людьми, а кто же захочет отыскивать тебя в Виленской гостинице? Фи! Перебирайся сегодня же.
— Мне и тут хорошо. Я приехал только по делам.
— Но нужно тебе познакомиться с городом, побыть здесь, поразвлечься.
— Помилуй, мне так грустно и нужно домой.
— Право, счастливец, — сказал Сильван, пожав плечами. — Родился ты, я вижу, быть помещиком и домоседом; что до меня, я здесь только почувствовал, что живу, стал иным человеком, я теперь в своей стихии. Какие люди, какой свет! А между прочим, у тебя есть деньги?
Это «между прочим» было приткнуто весьма неловко, Вацлав рассмеялся в душе, лицо его, однако же, сделалось серьезным, и он ответил хладнокровно:
— Есть, ровно столько, сколько нужно.
— Позволь тебе заметить, что ехать так в город — неосторожно.
Сильван завертелся.
— Но, однако же, одолжишь мне, если бы мне очень понадобилось прежде, нежели пришлют мне из Дендерова, куда я уже писал?
— Много? — спросил Вацлав очень хладнокровно двоюродного брата, который уже пользовался его услужливостью.
— Безделицу, может быть, мне понадобится несколько сотен дукатов. Здесь все так дорого, а между тем я должен был сделать коляску. Отправляясь сюда, я думал, что моя будет очень парадная, но она теряет даже перед порядочными извозчичьими колясками, и взяли ее у меня за цену железа. Мне надо было устроиться; столько вещей недоставало, чтобы устроиться и сделать мою холостую квартиру порядочной. Знаешь, — сказал он вдруг, понижая голос, — никому нет такого счастья, как мне. Признаюсь тебе откровенно: мне холостая жизнь наскучила. Старею… Хотелось бы жениться, и пришла мне эта мысль как-то в дороге. Нужно же, чтобы так случилось, что женитьба великолепнейшая сама лезет мне в руки. Девушка ангельской, идеальной, восточной красоты, титул, значение, связи, громадное богатство. Я уже очень хорош в доме… Я свезу тебя к ним, увидишь…
— Кто же это, какая-нибудь варшавянка?
— Какое! Отец барон, был каким-то гоф… дьяволмейстером при австрийском дворе, дипломат, человек высшего круга. Приехали они сюда только на зиму по каким-то делам, о которых я из деликатности не расспрашивал. Я влюблен!
— Давно ты познакомился?
— Еще на дороге, под Владимиром, я не только познакомился, но начал формально ухаживать; я у них уже совершенно на дружеской ноге. Барон холоден как лед, но принимает меня недурно; дочь — ангел: немножко печальна, но это придает ей прелести. Сделай милость, Вацлав, если как-нибудь случайно, — все должно предвидеть, — станут тебя расспрашивать о наших имениях и нашем положении на Волыни, говори вообще в пользу, как следует, я на тебя рассчитываю.
— Я скажу правду.
— Надо сказать немножко больше, чем правду! — воскликнул Сильван. — Должно прикрасить, прибавить. Нам надо держаться. Я влюблен… и партия такая, о какой я и не мечтал: несколько миллионов, судя по их жизни и дому… А тон! А связи!.. Говорю тебе, я стою на дороге к колоссальному приданому.
— Коль скоро ты пробежал такую длинную дорогу, — сказал, улыбаясь, Вацлав, — то решительно поздравляю тебя.
— А надо быть мной, чтобы сделать такую штуку! — ответил Сильван с очевидно удовлетворенным самолюбием. — Умею вести дела. Я рассчитываю, что извлеку пользу и из приезда матери и Цеси, которые приедут сюда по делам; пишу сегодня к ним, чтобы они показались здесь пристойно: от этого многое зависит. Барон от природы недоверчив, осторожен, холоден, дипломат.
— Вижу, действительно, что ты зашел очень далеко и голова у тебя горит, — сказал Вацлав. — Пошли Бог тебе счастья.
— Благодарю, но на эти двести дукатов могу я рассчитывать, не правда ли?
— Если непременно будут нужны.
— Кажется мне даже, что уже теперь… А ты сегодня что делаешь? Не хочешь ли, чтобы я тебя ввел в мой мужской кружок? Что за люди!..
— Благодарю; я, как ты знаешь, люблю уединение, шум и веселость ваша нагнала бы только на меня скуку.
— Бедный чудак! Но где же ты будешь есть? — прибавил неотвязчиво Сильван.
— Здесь.
— Как здесь, в гостинице?.. Да тебя отравят. Я приглашаю тебя со мной к Мари, к Мишо, к Герте, увидишь, как мы здесь едим.
Вацлав пожал плечами.
— Благодарю тебя, — сказал он, — мне надо отдохнуть, а потом и за работу.
— Ты упрям. Ну, до свидания, до завтра, — сказав это, Сильван схватил шляпу, потряс руку Вацлава и вышел, насвистывая какую-то песенку, а за дверью пожал плечами.
«Скажите мне, — подумал он, — стоило ли Богу давать ему миллионы, когда он не умеет прожить порядочно и не почувствует, что они у него! Остановился в Виленской гостинице, будет есть сухое вчерашнее жаркое и забьется в угол, как простой шляхтич, который приехал шерсть обратить в деньги и вздыхает о своем очаге и толстой жене. Глуп, глуп! И соблазнить его нельзя, так ограничен! Даром погубит
