Читаем без скачивания ТОМ 24 — ПРОИЗВЕДЕНИЯ 1880—1884 - Лев Толстой

Дальнейших сведений о работе Толстого над «Соединением и переводом четырех Евангелий» не имеется. Работа была сделана (хотя Толстой и не считал ее вполне законченной) и уступила место другим работам.

Интересные данные о работе Толстого над переводом Евангелий находим в неопубликованных «Воспоминаниях» И. М. Ивакина, [22] жившего в Ясной Поляне в 1880–1881 гг. С ним как с филологом Толстой советовался по поводу своего перевода.

«С самого первого раза мне показалось, что, начиная работать над Евангелием, Лев Николаевич уже имел определенные взгляды…. Научная филологическая точка зрения если и не была вполне чужда ему, то во всяком случае оставалась на втором, даже на третьем плане…. Историческую, чудесную, легендарную сторону в Евангелии, как известно, он совершенно устранял, считал неважной, ненужной.

Какой интерес знать, что Христос ходил на двор? — говорил он. — Какое мне дело, что он воскрес? Воскрес — ну и господь с ним! Для меня важен вопрос, что мне делать, как мне жить?

Он очень не жаловал Ренана да, кажется, и Штрауса за то, что они обращали свое внимание именно на фактическую сторону в Новом Завете. Ренана он не любил еще и за то, что от «Жизни Иисуса» отдавало будто бы парижским бульваром, за то, что Ренан называл Христа «charmant docteur», [23] за то, что «в переводах его из Евангелия всё так гладко, что не верится, что и в подлиннике так…» Он имел в виду только нравственную, этическую сторону…. Иногда он прибегал из кабинета с греческим Евангелием ко мне, просил перевести то или другое место. Я переводил, и в большинстве случаев выходило согласно с общепринятым церковным переводом. «А вот такой-то и такой-то смысл придать этому месту нельзя?» — спрашивал он и говорил, как хотелось бы ему, чтоб было… И я рылся по лексиконам, справлялся, чтобы только угодить ему, неподражаемому Льву Николаевичу…. Большая часть работы по Евангелию прошла на моих глазах; нередко мне приходилось перечитывать написанное сейчас же, как только он оканчивал. Как рад он бывал, если что скажешь насчет его работы, особенно если не согласишься с ним (несогласие он относил насчет того, что я бессознательно проникнут церковностью)! Он весь превращался в слух, так и впивался в тебя…. Иное дело, если кто начинал оспаривать его взгляды в корне, в основе — тут не обходилось без крика, и громче всех кричал Лев Николаевич….

Все свои заметки, все переводы, словом, всё, что ни удавалось ему написать, он, бывало, показывал мне тотчас же. Сожалею, что не имел в то время привычки записывать — нашлось бы, пожалуй, немало интересного. Помню, раз призвал он меня утром в кабинет и с восторгом начал по черновой рукописи читать толкование к искушению Христа в пустыне.

— Я после этого нашел и для себя самого смысл жить, — сказал он мне в заключение. А то один раз. прибегает он ко мне в комнату из кабинета и указывает на то место в главе Матфея XVII, 24–27, где говорится о том, как Христос чудесным образом уплатил подать сборщикам.

— А вот так это место понять нельзя? — спросил он и перевел: Пойди, закинь уду, поймай рыбу и, раскрыв рот, то есть закричав, продай ее на рынке и вырученные деньги отдай сборщикам. Я после нашел, что 'ανοίεας το στόμα действительно может значить «закричав»…

Мне не раз приходилось быть свидетелем того, что называется мукам рождения произведений. Иногда у Льва Николаевича не выходило.

— Я это знаю, — говорил он, — не выходит — уж лучше бросить, оставить на время.

И он в таком случае бросал, приказывал оседлать лошадь и уезжал. Зато, если выходило, он являлся из кабинета веселый, сияющий. Помню, объяснение к притче о сеятеле ему ужасно как нравилось.

— Одно слово — игрушечка! — говорил он».

Приступив к новому переводу Евангелий с греческого языка, Толстой был совершенно чужд церковного идолопоклонства перед буквой писания. Он исходил из убеждения, что «представление о том, что Евангелия, все четыре, со всеми своими стихами и буквами, суть священные книги, есть, с одной стороны, самое грубое заблуждение, с другой — самый грубый и вредный обман» (предисловие к «Краткому изложению Евангелия»). Характерен в этом отношении ответ Толстого одному церковнику, ненавидевшему его за антицерковное направление. На вопрос этого церковника: «Скажите, Лев Николаевич, как вы решились перевести Евангелие?» — Толстой не без иронии ответил: «Что же тут особенного, что поручик артиллерии перевел для себя книгу с греческого?»[24]

Ко времени начала работы Толстого над «Соединением и переводом четырех Евангелий» в его идеологии уже произошел решительный перелом. К этому времени Толстой, «по рождению и воспитанию» принадлежавший «к высшей помещичьей знати в России», уже «порвал со всеми привычными взглядами этой среды» (Ленин). В самый разгар работы над переводом Евангелий, 6 июля 1881 г., Толстой заносит в свой Дневник следующую многозначительную запись: «Революция экономическая не то что может быть. А не может не быть. Удивительно, что ее нет>> (т. 49, стр. 50). Толстой ищет в Евангелиях обличения богатых и знатных и сочувствие бедным и угнетенным; он отрицает церковь за то, что она сделала из Евангелий оправдание насилия и рабства. Резкое обличение церкви за то, что она, по мнению Толстого, изуродовала учение Евангелия, перетолковав его «так, что можно быть богатым, зная, что нищие дохнут с голоду, и быть христианином» (гл. VI), красной нитью проходит через всю работу Толстого.

Взгляды Толстого на церковное учение, изложенные им в «Соединении и переводе четырех Евангелий», остались неизменными во всю его дальнейшую жизнь и с особенной силой выразились в таких произведениях последнего периода его творчества, как главы о богослужении в романе «Воскресение» (1899), «Ответ синоду» (1901) и др.

III

Время работы над переводом и исследованием Евангелий в воспоминании Толстого навсегда осталось временем не только напряженного умственного труда, но и высокого духовного подъема. 19 мая 1884 г. он писал В. Г. Черткову: «Это сочинение — обзор богословия и разбор Евангелий — есть лучшее произведение моей мысли, есть та одна книга, которую (как говорят) человек пишет во всю свою жизнь. Я имею на это свидетельство двух ученых и тонких критиков, обоих несогласных со мною в убеждениях. Оба, всегда прямо говорившие мне правду, признали сочинение неопровержимым» (т. 85, стр. 60).

Два ученых, упоминаемых здесь Толстым, несомненно H. Н. Страхов и И. М. Ивакин.

Говоря о том, что Страхов и Ивакин признали его сочинение «неопровержимым», Толстой несомненно имел в виду мнения Страхова и Ивакина о понимании им сущности евангельского учения. Что касается перевода и толкования отдельных мест Евангелий, то и Страхов и Ивакин в некоторых случаях бывали несогласны с Толстым и, разумеется, не скрывали своего несогласия.

Ивакин в своих воспоминаниях говорит: «Он [Толстой] имел в виду только нравственную, этическую сторону, но и в этом отношении был крут: Евангелие должно было лишь подтвердить уже составленные взгляды, иначе Лев Николаевич не церемонился и с текстом. При всем моем благоговении к нему я с первого же шага почувствовал натяжку». H. Н. Страхов 19 июля 1883 г. писал Н. Я. Данилевскому из Ясной Поляны: «Л. Н. Толстой (может быть, вы слышали) выучился в эту зиму по-еврейски, и это уже помогает ему в понимании Писания, главном его занятии. Иные из его открытий в этом деле и поразительны своею верностию и приводят к важным, глубоким результатам. Не подозревайте меня в пристрастии, я, вы знаете, не легко отдаюсь новым взглядам. Но напрасно я ищу у его ведомых и неведомых противников какого-нибудь основательного возражения. Положительная сторона его понимания христианства несомненна; но в отрицательной есть много слабых мест и преувеличений».[25]

Толстой и сам скоро заметил слабую сторону своего труда — в некоторых местах искусственность и натянутость филологических толкований. Он, кроме того, всё более и более приходил к убеждению, что эти филологические изыскания не нужны для понимания общего смысла Евангелий. Уже в середине октября 1886 г. в письме к М. А. Новоселову, указав по его просьбе лучшие источники по истории христианства, Толстой прибавлял: «Впрочем, не советую вам углубляться в эти занятия. Тот, кто в Евангелии не сумеет отделить сердцем основного, тот никаким изучением критики не узнает этого. А кто умеет отличать, тому не нужно. Умеет же отличать тот, кому нужно руководство Евангелия для жизни, а не для мудрствования» (т. 63, стр. 390–391).

10 августа 1887 г. М. А. Новоселов писал Толстому, что, занимаясь перепиской «полного Евангелия», он нашел в нем несколько мест, «неправильно и натянуто истолкованных». Он указал три таких места.

Толстой отвечал Новоселову (письмо без даты): «Получил ваше письмо… и очень порадовался тому, что вы проверяете перевод Евангелия. Я вперед согласен уже был вообще с теми поправками, слишком отдаленно от прежних переводов и хитро переведенных… Вообще в переводе моем грубых ошибок не думаю чтобы было (я советовался с филологом знатоком и тонким критиком), но много должно быть таких мест, как те, которые вы указали, где натянут смысл и перевод искусствен. Это произошло оттого, что мне хотелось как можно более деполяризировать, как магнит, слова церковного толкования, получившие несвойственную им полярность. Исправить это будет полезным делом» (т. 64, стр. 62–63).