было деться. Заткни уши – не помогает.
Простенькую электронную игрушку-самоделку сухощавый – он тут был в авторитете – выменял у вертухаев на пачку сигарет, которыми угостил приближенных – таких же, как он, мужчин бывалых, непростых. Воздух наполнился табачным смрадом. Иван закашлялся, прижался опять к дыре в стене вагона.
Бетонный забор высотой с пятиэтажный дом, опутанный поверху ржавой колючей проволокой. Давно не крашенные облезлые вышки из жести и прозрачного пластика – как прыщи, как нарывы – тут и там торчали поверх забора. В вышках скучали бойцы в противогазах, смотрели наружу стволы пулеметов и АГС[42]. Готовые выплеснуть смертельный гной стволы неизменно были направлены в глубь огражденных территорий. И поднимались в серое, затянутое свинцовыми облаками небо дымы – черные, коричневые и зеленые даже. Да чего там только не делают, за этим бесконечным забором!
Жуков уже знал, что в трудовых лагерях живут и работают рабы. «Раб» – производное от «рабочий». Как «перс» – от «персонал». Крупицы информации о мире, в который попал, он получал из обрывков фраз, сказанных вовсе не ему, а потом собирал из них нечто цельное. Спросить напрямую? Хватит, уже пробовал. Ему, похоже, не дано понять, смеются над ним в ответ или же хотят помочь советами. И потому он сторонился людей, с которыми свела судьба. Слишком уж они странные, не такие, как он.
Иван смотрел в дыру. Забор тянулся вдоль железной дороги. Под забором – груды мусора, над мусором кружит воронье. Вся страна – один большой бесконечный лагерь. Если нет забора, есть очередная воронка. В крайнем случае – болото до самого горизонта. Или равнина, заваленная гнилухами деревьев…
Навстречу по параллельной ветке выскочил состав теплушек. Вот только на крышах торчали… Иван отпрянул от дыры.
Только решишь, что хуже быть не может, – судьба делает очередную гадость. Вроде и повидал грязи, замешанной на крови, сам измарался, но это… Трупы на крышах вагонов. Кто-то насадил их на стальные штыри – заостренные наконечники вошли через задницы, проткнули тела и выскочили, проломив изнутри черепа. Лысые мертвецы сидели один за другим, будто им захотелось прокатиться на поезде.
Кому такое вообще могло прийти в голову? И какой же силой надо обладать, чтобы нанизать человека, словно кусок мяса – только что из матрикатора, – на шампур?!
Вспомнилось вдруг: на вагоне, в котором он едет, тоже есть такие «шампуры». А киборги забрали мертвецов, которым не повезло в схватке за желтые РЗК…
До заката Иван еще дважды сражался за костюм радиационной защиты. На щеке добавилась царапина, на руке – порез… Ерунда, до свадьбы заживет.
Стемнело. Он не мог заснуть. Все ждал, что нападут.
Один светильник – диодный – на весь вагон, у потолка, рядом со счетчиком Гейгера. И потому в вагоне полумрак, которого вполне достаточно, чтобы следить за рабами. Скучковавшись, бывалые играли в карты. Колоду достали из-за самой большой свинцовой плиты на стене. Прерывался «матч» лишь на перекуры. Сухощавый выдавал сигареты экономно, одну штуку на двоих. Пачку держал в кармане фуфайки.
Иван моргнул. Вроде бы мужчина рядом с сухощавым, примечательный такой – одноухий, вытащил из фуфайки сухощавого сигареты, пару штук, и незаметно сунул их ему же в другой карман.
Зачем это?.. Да ну, показалось. Жуков зевнул, не потрудившись прикрыть рот ладонью.
Глаза сами закрывались, но из-за холода заснуть не получалось. Да и боялся замерзнуть насмерть. Присел пару сотен раз, стиснув зубы от боли – и нога прострелена, и вообще. Тело слушалось со скрипом, но постепенно разогрелось, в мышцах появилась правильная тяжесть. Он присел, обхватив колени руками.
– Как это закончились?! – прозвучало от картежников громче обычного.
Задремавший чуть Иван вскинулся.
– Не, ну я ж считал. Еще две штуки должны быть. Макинтош, ты чего, зажилил?! Типа наше общество тебе не мило, сам табачок поюзать хочешь?!
Иван протер глаза пальцами, от холода потерявшими чувствительность. Что за возня меж умудренных рабов?
– Хорош спам гонять. Ты че-то предъявляешь мне, Варез?!
– А что, типа баг просто? Егор такой – две сигаретки из реала в виртуал?
– Будешь флеймить – забаню.
– Ты, Макинтош, в курсе, сколько я клаву топчу? Я ж тебя на раз снесу, как левый софт! – Одноухий вскочил и кинулся к сухощавому, которого называл Макинтошем.
Навстречу ему из-под фуфайки вынырнула заточка. Но одноухий – Варез его зовут – умело уклонился от смертельного удара, перехватил руку, заломил. Пальцы разжались, заточка упала. Зато другая, из рукава одноухого, прижалась к кадыку сухощавого.
Побросав карты, бывалые разом вскочили, загомонили. Варез велел Макинтоша обыскать. Так и сделали – и, конечно, нашли якобы припрятанные сигареты.
– Что скажете, господа честные хакеры? Пофиксить этого фидораса? Он по ходу только скином из наших, а так ламер позорный!
Мысленно проклиная свое обостренное чувство справедливости, Жуков встал и указал на одноухого:
– Вот этот, Варез который, переложил сигареты из одного кармана Макинтоша в другой. Я сам видел. Получается, он специально это сделал, раз сам возмущаться начал, а это нехорошо и подло.
Все разом уставились на него. В вагоне стало тихо-тихо. Только стучали колеса. Даже храпевшие во сне заткнулись.
И понеслось.
Макинтош рассказал всем, что не хотел обидеть честное общество своим неуважением, это просто результат диверсии, направленной непосредственно против него, – Иван так для себя перевел его мудреные речи. Основываясь на показаниях свидетеля, Макинтош обвинил Вареза в даче заведомо ложных показаний и в непосредственном участии в противоправных деяниях.
Посовещавшись, бывалые велели Варезу до выяснения всех обстоятельств убрать оружие и отпустить Макинтоша. Одноухий нехотя подчинился. Затем ему предложили согласовать свои показания со свидетельскими. Тогда он изобразил праведное бешенство, пену изо рта пустил. Но Жукова это представление не впечатлило. И на вопрос «Кто ты такой вообще, ламер, чье место на коврике?» отвечать он не собирался. Как и ловить животом заостренный металл, когда Варезу надоело актерствовать и он таки атаковал.
Иван сломал одноухому шею.
Не хотел, так получилось: правильный захват, Варез сам дернулся, ну и…
Но не жаль, никаких угрызений совести. Ведь этот мужчина понимал лишь один закон: закон силы. Или смерти.
– Не надо больше. – Это все, что Жуков сказал бывалым, но они вроде поняли: враз потеряв к нему интерес, уселись за карты.
Подмигнув, Макинтош проворно снял с трупа робу-комбез, бросил ее Ивану:
– Надень, юзверь. Варез уже в корзине, ему фиолетово. А ты молодой еще, зачем мерзнуть. Табачок юзать будешь? Макинтош твой должник теперь, понял?
И он протянул сигарету, одну из двух оставшихся.
* * *
